Доброго времени, Госпожа Ника! Давно не писали в этот раздел... решил запостить некоторые понравившиеся мне моменты женского доминирования из французской жизни.. (к сожалению не знаю, как убрать пробелы между строк после копирования).
P. S. Кстати, я немного ошибся, точнее, меня ввели в заблуждение, и на приведенном выше фото изображен не Рильке, а философ Рэ (чем-то похожий и на Рильке), но и Рильке мог бы быть на его месте, ибо его любовные письма полны поклонения Лу...
Любимые страницы из замечательной книги «Опасные пути», Г. Хильтль:
"Я попала в настоящий сказочный замок, - подумала она (маркиза де Бренвилье) - Сколько здесь предметов для разгадываний и расследований! Любовь этих молодых существ, странная тайна, связанная с этой книгой, наконец, прелестный мальчик в доме лесничего... Он очарователен. Это наверное - плод пылкой, могучей страсти... У меня здесь еще много дела. О, если бы мне удалось открыть его происхождение! Может быть, благодаря этому, в мои руки попала бы тайна какого-нибудь высокостоящего лица. Этого прелестного мальчика я навеки привязала бы к себе. Будущность прекрасной Атенаисы также будет блестящей, а она уступчива и подчиняется моей воле... Прибавив к этому состояние моей семьи... - При этой мысли лоб маркизы нахмурился. - Состояние! Мне нужно много, много золота! Ах, отчего я - не единственное дитя в своей семье! Какими огромными средствами обладала бы я! Средствами, которые сгладили бы мне все пути... Смелее! Смелее! Ведь я ни перед чем не остановлюсь... И разве я не красива? А теперь настают времена, когда все приносят в жертву красоте".
Она с гордым самодовольством подняла голову. При этом ее взор упал на зеленую стену деревьев, тянувшуюся вдоль рва и ограждающую парк. Что это, обман чувств или действительность? Из зеленых ветвей на маркизу глядело прелестное юношеское лицо; она узнала воспитанника лесничего, и крик радостного изумления вырвался из ее груди.
Шарль, взору которого это очаровательное явление представлялось сошедшим с неба, не хотел, чтобы оно снова исчезло, и потому, не обращая внимания на шипы, до крови исколовшие его руки, он пробрался сквозь кусты и бросился к маркизе.
- Наконец-то я снова вижу Вас, чудная, прекрасная женщина! - воскликнул он с пылающим лицом.
- Вы ускользнули от своего стража, Шарль? О, это хорошо! Как я рада видеть Вас! Вы должны быть мужественным, Шарль!
- Я и хочу быть мужественным, и буду! - с гневом воскликнул Шарль. - С той минуты, как я увидел Вас, я чувствую себя мужественным и готовым на все. Но если Вы не спасете меня, я останусь во власти Жака Тонно. Послушайте только, что он рассказывает! Как только мне случалось встретить красивую женщину, старик тотчас же старался разлучить меня с ней. Когда я спрашивал, почему он лишает меня радости видеть прелестное лицо, как например Ваше, его лицо принимало гневное выражение. Наконец он открыл мне, что все счастье моей жизни, вся моя будущность зависят от того, чтобы я до двадцати лет избегал знакомства со всякой женщиной, потому что мне от рождения было предсказано, что какая-то прекрасная женщина разобьет мою жизнь и увлечет меня в водоворот ужаснейших несчастий. Я был так смущен, так испуган этим открытием, что избегал всякой встречи с существами, подобными Вам! Но Вы... Вы так прелестны, так добры! Может ли быть, чтобы через Вас мне могла грозить опасность? Ведь Вы хотите мне добра?
- Конечно хочу, Шарль, - ласково сказала маркиза. - Вам никогда не придется жалеть о том дне, когда Вы встретили меня. Как пылает Ваше лицо! Как блуждают взоры!
Она вынула платок и отерла им лоб юноши.
Это прикосновение заставило его вздрогнуть. Он дрожащими руками обхватил плечи маркизы и, крепко-крепко держа, пробормотал:
- О, останьтесь со мной! Не уходите!
Он почувствовал, как прекрасные руки внезапно обхватили его голову и притянули ее к себе и как долгий, горячий поцелуй, запечатленный на его губах, не позволил ему произнести слова восторга, просившиеся у него с языка, и он сам обнял прекрасную женщину.
Однако блаженство этой дивной минуты было внезапно нарушено лаем огромной, страшной собаки, выскочившей из кустов и с оскаленной пастью и грозным рычаньем бросившейся на маркизу. Она с ужасом отшатнулась, но, прежде чем опомнилась, из чащи вышел человек и стал между ней и Шарлем. Это был лесничий, Жак Тонно. В продолжение нескольких секунд он молча глядел то на маркизу, то на юношу, а потом сказал твердым голосом:
- Шарль, сын мой, ступай в лес! Мне нужно поговорить с этой дамой. Повинуйся!
Молодой человек хотел было возразить, но гневный взгляд лесничего заставил его замолчать. Он вернулся за изгородь, на край рва и прислонил пылающую голову к древесному стволу.
Жак Тонно снял шляпу и, пристально взглянув на маркизу, произнес:
- Я не имею чести знать Вас, но, кто бы Вы ни были, я, как отец этого юноши, имею право спросить Вас: что заставляет Вас искать общества моего сына? Каковы намерения, понудившие Вас искать этого свидания с ним, неопытным мальчиком? Вы проникли в нашу хижину, и, конечно, это Вы побудили Шарля оставить спокойный кров моего дома, чтобы стремиться к Вам!
- Неужели маркиза де Бренвилье обязана отдавать отчет в своих поступках лесничему замка Мортемар? - возразила маркиза, гордо выпрямляясь и окидывая старика взглядом безграничного презрения.
- Разумеется, но не лесничему, а отцу. Вы обязаны дать отчет отцу! - не смущаясь, повторил Жак.
- Герцог Мортемар, или - вернее - мой отец, д'Обрэ, ответит Вам за меня. Я не умею разговаривать с лесными сторожами.
- Но я-то знаю, на каком языке разговаривают с маркизами, которые поступают, подобно Вам. Можете, сколько угодно, смотреть на меня с гордым презрением! Все равно, я не боюсь. Пусть только герцог расспросит меня, - его слова не останутся без ответа. Что касается Вашего почтенного батюшки, то он, конечно, отлично поймет, что Вы не имели права проникать в мое жилище и стараться своей страстью вскружить голову несовершеннолетнему мальчишке. Оставались бы Вы лучше, знатные господа, в Париже, чем награждать своими пороками нашу тихую, чистую лесную глушь! Среди равных себе Вы найдете много прекрасных пажей, а детей честных поселян оставьте в покое!
- Вы - дерзкий, бессовестный мужик! Как Вы осмелились обвинять меня в преступлении? - воскликнула маркиза.
- Та-та-та, - насмешливо возразил лесничий, - ведь я тоже не вчера родился! Я тоже жил в Вашем свете, и мне знакомы странные капризы важных барынь. Вам очень интересно попробовать иногда простого хлеба, после того как Вы постоянно ели одни сладости.
Маркиза дрожала от стыда и гнева. Она подняла руку и закричала:
- Вон из парка, мошенник, или я забуду, что ты - старик, и ударю тебя! Я положу кровавую отметину на твое лицо и посмотрю, посмеешь ли ты поднять на меня руку. Я даже была бы рада этому, потому что тебя тотчас же постигла бы кара за это.
- Нет, этого удовольствия я Вам не доставлю, - усмехнулся старик, - уйду, и Вы больше не увидите нас. Я уйду из этого места, потому что Вы появились здесь. Вы - роковая женщина; это говорит мне внутренний голос! Дай Бог, чтобы Вы никогда больше не встретились на дороге этого ребенка: это было бы его гибелью... Идите своей дорогой и помните Жака Тонно! Если мы еще раз встретимся в этой жизни, - тогда...
Жак не кончил своих слов; он только сжал кулак, а потом, крепко стискивая рукоятку охотничьего ножа, быстро повернулся, вышел в кусты и потащил изумленного, ошеломленного Шарля за собой в овраг. Маркиза видела, как они оба поднялись на противоположную сторону рва и исчезли в лесу…
Так называемый "зеленый кабинет" в Орлеанском дворце представлял собой элегантный будуар. Этот кабинет служил будуаром его высочеству герцогу Орлеанскому, единственному брату короля Людовика XIV.
Мосье, как при дворе и в высшем свете титуловали этого чудака, обращал на себя внимание необыкновенными привычками и странностями. От игры в мяч и от фехтования он отказывался под предлогом утомления и отвращения. Но если кто бы мог проникнуть в будуар или в смежные с ним покои, тот увидал бы при наступлении вечера странное зрелище: герцог Орлеанский наряжался… в дамские платья, румянился, белился, танцевал как дама или целыми часами просиживал перед зеркалом.
В этих развлечениях герцога принимали участие его три любимца: де Беврон, маркиз Эффиа и мальтийский рыцарь Филипп де Лоррэн. Все они старались перещеголять друг друга в женственности.
…Зеленый кабинет был ярко освещен. Посреди комнаты были расставлены различные оттоманки, кресла и другая мебель, образуя собой круг. На этих диванах возлежали четыре личности, не требующие более подробного описания; это был Филипп Орлеанский и его три женственных кавалера: Беврон, маркиз Эффиа и Филипп де Лоррэн. Трое из них, а именно герцог, Беврон и Лоррэн - были наряжены в дамские платья. Маркиз Эффиа с мандолиной в руках пел под ее аккомпанемент страстные романсы.
Когда певец спел несколько куплетов, Филипп Орлеанский поднялся и обратился к переодетым кавалерам:
- Сударыни, протанцуем сарабанду. Я выбираю шевалье де Лоррэна.
- Тише, дама Филиппа, - воскликнул шевалье. - Разве Вы забыли, что мы здесь все только женщины?
- Извините, сестрица, - сказал герцог, отвратительно улыбаясь, - Вы правы. Будем танцевать!
И глупые мужчины принялись танцевать сарабанду, стараясь один перед другим отличиться жеманными женскими жестами.
Герцог Орлеанский только что собирался выполнить необычайное па, как вдруг, к удивлению и испугу маленького общества, дверь быстро открылась и кто-то решительным шагом вошел в "зеленый кабинет". Рассерженный этим герцог собирался резко выразить свое негодование, но к счастью вовремя удержался, узнав в вошедшем своего брата, короля Людовика.
Король стоял среди комнаты, высоко подняв голову. Он смотрел на представившуюся его глазам сцену с удивлением и гневом, а потом презрительно покачал головой.
Застигнутые врасплох актеры, за исключением герцога Орлеанского, спешили укрыться за мебелью и ширмами.
У короля в руках была богато украшенная палка, на которую он опирался.
- Филипп, - сказал он после некоторой паузы. - Герцог Орлеанский, что я здесь вижу?
- Это - маскарад, государь, - ответил герцог, - больше ничего.
- Но маскарад недостойный, не мужественный. Я не хотел этому верить. Герцог Орлеанский, не Вы обесчещиваете женщин, а женщины обесчещивают Вас.
- Ваше величество, Вы слишком суровы и строги по отношению ко мне, Вашему брату, - сказал герцог.
- Я говорю только правду. Эй, Вы, почтенные кавалеры, покажитесь же мне в туалетах, которые Вы сами выбрали для себя!
Король махнул палкой в сторону укрывшихся.
Кавалеры в величайшем смущении предстали перед ним.
- Ну, можно ли этому поверить, господа? - воскликнул Людовик. - Нет, это стоит видеть. Уже давно дошли до меня слухи о том, как странно развлекаются в Орлеанском дворце, но я не хотел верить этому. Наконец сегодня я решил убедиться в этом своими глазами. Это гнусно, господа, гадко!
Король ударил слегка палкой по полу.
- Государь, - сказал Филипп Орлеанский, - кто осмелился донести Вам о нашей невинной забаве и представить ее в виде чего-то недозволенного? Нас забавляет такое развлечение.
- Ах, герцог, - воскликнул Людовик, - у Вас дурной вкус, извращенный вкус. Мои офицеры наряжаются в дамские платья; вместо шлема они украшают головы такими изящными куафюрами, как вот эта! - и король сбросил палкой головной убор, который возвышался на подставке близ туалетного стола, а затем строго добавил: - Филипп Орлеанский, подойдите ближе, а Вы, господа, удалитесь!..
(в комнате мадам де Монтеспан, сквозь щель подглядывающий граф Лозен за дамой, обещающей ему похлопотать у короля о высоком назначении) …"Какое счастье! - подумал Лозен, - все идет как по маслу. Место будет за мной".
Он прислушался к дальнейшему разговору, но каков же был его гнев, когда он услыхал ответ маркизы! Он даже побледнел, как полотно, его зубы стучали и колени подогнулись, когда Монтеспан произнесла:
- Если Вы спросите меня, Ваше величество, то в интересах государства, которые я ставлю выше интересов отдельных людей, во имя Вашей славы, на которой я не хочу видеть ни малейшего пятнышка, должна сказать, что министры вполне правы. Граф Лозен - начальник артиллерии! Тут есть от чего умереть со смеха! Нет, Ваше величество, во имя Вашей славы Вы не должны допускать подобное назначение. Я представляю себе нарядного графа среди пушек! Ха, ха, ха!.. Он, пожалуй, начнет заряжать их папильотками! Король рассмеялся.
- Змея, - прошипел Лозен в своей засаде, с трудом сдерживая свой гнев, хотя малейшее движение могло погубить его.
- Не истолкуйте превратно моих слов, Ваше величество, - продолжала между тем Монтеспан, - я никогда не забываюсь настолько, чтобы вмешиваться в Ваши распоряжения, но Вы спросили меня, и я ответила, как подсказали мне разум и сердце. Я высоко ставлю славу короля Франции и не променяю ее на благосклонный взгляд Вашего любимца.
- Как это благородно, Атенаиса! - воскликнул король. - Вы правы. Итак, прочь его прошение! - и с этими словами Людовик вынул из кармана бумагу и разорвал ее на мелкие кусочки.
- Начальник артиллерии валяется на полу, - со смехом проговорила Монтеспан, указывая на клочки бумаги, разлетевшиеся по полу.
Граф Лозен должен был прислониться к стене, даже его железные нервы не выдержали подобного испытания. Он, любимец короля, никогда не ожидал, что может потерпеть подобное поражение, и благодаря кому же? На это решилась женщина, не державшая еще власти в своих руках; как же будет поступать она, когда сделается повелительницей монарха? Графа страшно убивали то легкомыслие, с которым Людовик отказался от своего любимца, и готовность, с которой он согласился с маркизой.
- Оставим Лозена, - с раздражением проговорил Людовик, - это дело решено бесповоротно. Придите в мои объятия, Атенаиса! Время бежит немилосердно; Лувуа и Кольбер ждут меня, надо опять приниматься за работу.
- Мой бедный государь! - нежно проговорила Монтеспан, проводя рукой по волосам короля.
Король обвил руками ее стан и тихо прошептал:
- Дорогая, любимая!
- Ваше величество, - вдруг проговорила маркиза, - пустите меня! Мной овладел смертельный страх; мне кажется, что Луиза де Лавальер опять подслушивает нас, как тогда в оранжерее.
- Где? - проговорил король встрепенувшись. - Нет, она не будет больше подслушивать. Я уверил ее, что тогда она видела все во сне, что все только показалось ей.
- Ах, Ваше величество, - с улыбкой возразила Атенаиса, - она не верит этому: она чувствует, что гибнет, и молча переносит свои страдания. Мне показалось, что я вижу ее призрак здесь в комнате.
- У Вас часто бывают такие видения во время наших свиданий. Помните нашу первую встречу? Вам все казалось, что за креслом тень Вашего супруга, - и король громко рассмеялся. - Я стоял за занавесом, как на иголках; это был совсем такой же занавес, как вот этот.
Лозен собрал все свое мужество при этих словах и выхватил шпагу, твердо решив покончить с собой, если его присутствие будет открыто; однако занавес не поднимался.
Между тем Атенаиса, заметив, что разговор о привидениях неприятно подействовал на короля, решила приложить все усилия к тому, чтобы развлечь его, Лозен видел, что она опустилась около Людовика на колени и стала ласкаться к нему, шепча какие-то слова, и наконец, осыпаемая страстными поцелуями короля, снова опустилась на оттоманку...
Прошло несколько времени.
- Вы неотразимы, Ваше величество! - проговорила маркиза, подымаясь с дивана, - я же простая смертная, а потому уверена, что небеса простят мне мою слабость.
Людовик улыбнулся и воскликнул:
- Вы прелестны!.. Я становлюсь Вашим рабом, а - Вы - моей очаровательной госпожой.
- О, Ваше величество, - сказала маркиза томным голосом, - не говорите со мной так, если не хотите сделать меня глубоко несчастной. Это я - Ваша раба, Ваша покорная служанка. Король Франции не должен говорить: "Я опускаюсь". Вы возвышаете меня до себя, и я благодарю Вас.
"Она скоро будет править Францией, - подумал Лозен, - я знаю короля, как свои пять пальцев; но я не прощу ей моего поражения".
…- О, - пробормотал Фьенн, - ведь Вы не думаете, что мы...
- Успокойтесь, - засмеялась де Тианж. - К чему беспокоиться и спорить о человеке, который сидит в Бастилии?
- Пусть он посидит там подольше! - воскликнул Сэн-Реми, - я согласен еще подождать.
В эту минуту пажи распахнули дверь. Все ожидали увидеть де Геврэ, но каково же было всеобщее удивление и испуг, когда на пороге с вызывающей улыбкой на губах появился граф Лозен, которого все считали погребенным в стенах Бастилии. Он громким голосом возвестил:
- Его величество король.
Де Тианж со страха уронила драгоценный веер, а Фьенн от смущения выронил шляпу и поспешил приветствовать Лозена; но он опоздал, так как граф был уже окружен тесным кольцом придворных. Те, которые усерднее других бранили его, пока он был в тюрьме, теперь высказывали ему самые горячие благопожелания. Лозен, знавший цену всему этому, встречал все приветствия очень холодно и был очень доволен всеобщим изумлением, когда по залу пронеслась весть о том, что король назначил его маршалом и комендантом всех своих дворцов, чтобы вознаградить его за потерю места начальника артиллерии. Лозен, приняв равнодушный вид, отправился к тому месту, где сидели Монтеспан, старый герцог Мортемар, госпожа де Тианж и другие родные и приверженцы маркизы. Граф, увидев около Монтеспан старого герцога Шимэ, и, не удостоив маркизы ни одним взглядом, направился прямо к последнему и протянул ему руку.
- Простите, герцог, что Вам пришлось так долго ждать сегодня, - сказал он, - теперь я снова вступил в исполнение своих обязанностей и этого больше не случится.
Атенаиса, повернулась к ним спиной и вступила в оживленный разговор с отцом.
- Сегодня король долго не выходил, - сказал Шимэ. - Вероятно его величество был задержан важными делами?
- Не столько важными, как деликатными, - с ударением проговорил Лозен.
Все обступили его и с нетерпением ожидали новостей. Граф, бросив уничтожающий взгляд на Атенаису, внятно и медленно проговорил:
- Его величество замедлил появиться в зале, так как получил отрадное известие: герцогиня Лавальер благополучно разрешилась от бремени дочерью.
Атенаиса чуть не упала в обморок. Все взоры обратились на нее. Лозен пошел дальше.
- Берегись, - шепнула де Тианж Атенаисе, - ты не должна показывать вид, что это трогает тебя.
- Я уже овладела собой, - ответила Монтеспан. - А, этот нахал вызывает меня на бой? Хорошо, посмотрим, кто кого!..
Она взяла своего брата под руку и пошла через зал.
"Я восторжествую над всеми, - сказала она себе. - Людовик стыдится меня, он знает, что мне все известно, и не смеет взглянуть на меня; это - признак моей власти".
Действительно, король поспешно потупился, заметив подходившую Монтеспан.
Маркиза Монтеспан сделалась с некоторых пор идолом всех тех, кто искал мест и повышений. На нее всегда были обращены внимательные взоры, а последние месяцы обожание к ней сделалось всеобщим. Почему же? Только потому, что маркиза переменила манеру одеваться. С некоторых пор она стала появляться в необыкновенно широких юбках, а вместо лифа носила камзол, подобный тем, какие носили кавалеры при Людовике XIII; этот камзол не сходился впереди, застегиваясь только золотыми или шелковыми аграфами, а из-под него падала широкая, кружевная рубашка, богатыми складками ложившаяся вокруг талии. Этот костюм был очарователен, и можно было думать, что маркиза выбрала его за его грациозную красоту; но некоторые смелые придворные проныры скоро разузнали, что под этим деликатного свойства костюмом, тайна, которая неминуемо должна была дать молодой маркизе известную власть над королем. С этой минуты молодую женщину осаждали всевозможные честолюбцы и искатели приключений.
Когда важная новость о беременности Монтеспан достигла до ушей королевы, она упала в обморок.
- Да будет воля Божия! - со вздохом сказала она, с трудом оправившись от потрясения, а после того приказала позвать маркизу и объявить ей, что с этого дня она получает право посещать ее, королеву, без приглашения и садиться в ее присутствии.
Итак, маркиза Монтеспан приблизилась еще на один шаг к своей цели, сделала еще один шаг на своем опасном пути, между тем как Мария де Бренвилье быстро стремилась к мрачной пропасти, уже готовой поглотить ее.
Молодая королева ответила на печальную для нее новость глубокой покорностью; маркиза Монтеспан схватила милостиво протянутую ей руку, поцеловала ее, - и крепче утвердилась на своей позиции. Ее головку наполняли обширные планы: она услышала, что дофин - наследник престола - не долговечен.
Только одно препятствие стояло на ее пути - ее муж, Анри де Монтеспан. Он уже давно удалился от двора; его письма становились все строже, и в них проглядывало раздражение. Маркиза даже решилась показать некоторые из них королю, но тот только улыбнулся и ответил:
- Я - король!
Женщина, стоявшая в близких отношениях к могущественнейшему из властителей Европы, красавица, очаровательные качества которой делали простительными и несправедливость, и произвол, - могла отважиться осаждать короля просьбами или увещеваниями.
…Медленно приближался бесконечный поезд. Казалось, что снова наступили времена великих персидских монархов, и тихая Фландрия сделалась свидетельницей азиатской роскоши, французский король следовал по обширным полям, которые Ахенский мир подчинил его скипетру. Это путешествие было предпринято для того, чтобы осмотреть приобретенные земли и показаться во всем своем величии. Но вся эта пышность служила прикрытием властолюбивых вожделений: "Голландия" - вот что было лозунгом французского короля, под маской доброты скрывшего когти, которые он уже готовился выпустить против свободной страны. Людовик уже заключил с Англией союз с целью уничтожить генеральные штаты; посредницей в этом союзе являлась красивая, ловкая герцогиня Орлеанская, сестра Карла II, и пышные проводы прекрасной посланницы скрывали тайные приготовления Людовика. Всякое передвижение войск внутри Франции приписывалось приготовлениям к королевскому путешествию, между тем как выбранные для этой цели люди старались возбудить в нидерландцах сочувствие к Франции при помощи золота или щедрых угощений. Голландские генеральные штаты видели надвигавшуюся грозу, но не были в состоянии уклониться от тучи, из которой должна была сверкнуть страшная молния.
Воздух был полон оглушительными звуками труб; тесными рядами ехали на красивых конях всадники в блестящих касках с развевавшимися перьями. Это были шедшие в авангарде королевские гвардейцы, высокомерные, страшные мушкетеры, для которых не было ничего святого и мужество которых было так же поразительно, как и их жестокость. За этими вооруженными всадниками тянулся длинный ряд придворных, поэтов, музыкантов и дипломатов, за которыми ехали две тысячи человек придворной прислуги в блестящих ливреях, шитых золотом и серебром. За ними следовала огромная, тяжелая, украшенная резьбой и позолотой, хрустальная королевская карета, окруженная мушкетерами.
Ехавшие в карете представляли собой красивое и интересное зрелище, которое, однако, могло навести зрителя на игривые мысли. В глубине кареты сидели король Людовик и королева, а против них - герцогиня Орлеанская и Атенаиса де Монтеспан.
Дочь герцога Мортемара быстро подвигалась по опасному пути: она устранила с него королеву, двух герцогинь, трех маркиз и ту единственную женщину, которую действительно любил Людовик - Луизу де Лавальер. Бедная, покинутая Луиза следовала за королевским экипажем в придворной карете с единственной камеристкой, оставшейся верной своей госпоже. Хотя она могла оставаться дома, но сама пожелала непременно принять участие в этом путешествии, чтобы этим начать то искупление, к которому она приговорила себя; самым тяжелым в этом искуплении была необходимость присутствовать при торжестве блестящей маркизы Монтеспан. То обстоятельство, что она была забыта, что ею пренебрегали, не было для герцогини Лавальер ни наказанием, ни унижением: лишившись расположения короля, она ничем более не дорожила.
Граф Лозен ехал верхом возле кареты короля. По временам он обменивался с маркизой Монтеспан взглядами, то вопросительными, то угрожающими, смотря по тому, какого содержания были слухи, которые услужливые друзья спешили довести до сведения этих двух заклятых врагов. Королева смотрела на все это совершенно спокойно и только при взгляде на герцогиню Лавальер из ее груди вырывался легкий вздох. Стоило маркизе Монтеспан чего-нибудь пожелать, как четыре гвардейских офицера, которым дежурство при карете во время путешествия открывало блестящую будущность, уже неслись во весь опор исполнять прихоти фаворитки…
…Экзили вскоре заметил, что не он один пользовался доверием Лозена. Незадолго до отъезда во Фландрию все заговор ли о предстоящей свадьбе Мадемуазель с графом Лозеном; королевской семье это вызвало всеобщее возмущение, и короля ожидали крайне неприятные сцены. Лозен гордился своим успехом, и в этом его поддерживали ложные друзья. Желая доказать, что он уже имеет почти неограниченные права принцессу королевской крови, он относился к бедной Мадемуазель с оскорбительным презрением. Когда его упрекали грубости, граф дерзко отвечал:
- Французские принцессы любят, чтобы их держали ежовых рукавицах.
Усердные шпионы маркизы Монтеспан и другие враги графа передали это королю, но он лишь горько усмехнулся.
Через несколько времени граф явился к принцессе после охоты и, бросившись в кресло, крикнул ей:
- Луиза Бурбонская, сними с меня сапоги!
Когда это довели до сведения короля, он заскрежетал зубами и сказал, обращаясь к маркизе Монтеспан:
- Лозен заходит слишком далеко!
- Мне непонятно Ваше спокойствие, - ответила маркиза. - Конечно граф - Ваш друг...
- Но я могу положить предел своей дружбе, - возразил король.
Маркиза задрожала от злобной радости.
- Так обуздайте его высокомерие, государь…
Луиза де Лавальер жила тихо и одиноко среди пышного двора. Она все еще была счастлива хотя бы тем, что от времени до времени видела короля, слышала от него ласковое слово. У нее было одно удовлетворение: что королева Франции обращала на нее внимание. Она без всякой зависти смотрела, как маркиза Монтеспан поднималась все выше и выше по лестнице почестей. Однако в один прекрасный день ее жестокосердный друг-король обошелся с ней с таким пренебрежением, что она не могла удержать слезы и дерзнула спросить:
- Государь, неужели в Вашем сердце уже не осталось ни искры старой привязанности ко мне?
По несчастной случайности король находился в этот день в одном из своих деспотических настроений и воспользовался случаем навсегда оттолкнуть Лавальер. Он несколько мгновений осматривал комнату, потом схватил за шиворот маленькую испанскую собачку и бросил ее на колени герцогини, со словами.
- Вот, возьмите то, что Вам подобает! Лавальер не вскрикнула и не заплакала; не говоря ни слова, она нежно взяла собачку на руки и вышла из комнаты, а король занялся разговором с Атенаисой Монтеспан, в помещении которой происходила эта сцена.
Луиза де Лавальер достигла высшей, страшной точки своего опасного пути. Она удалилась в Шальо. Маркиза Монтеспан была теперь полной госпожой положения; на ее дороге стоял только граф де Лозен.
…У графа мороз пробежал по коже. Шестнадцать лет! Просидеть шестнадцать лет в тюрьме, ему, королевскому любимцу, которому льстили, которого обожали!
- Это невозможно! Король не может этого желать! - сказал он, - нет, этого не может быть! Да и разве я не выпутывался всегда из всякой опасности? Разве мои враги не оказывались потом у моих ног? Впрочем, ведь это в первый раз, что мне пришлось бороться с женщиной, в которой с очарованием красоты соединяются сила ума и жажда к интригам. О, я погибну, я умру! Лавальер не была мне опасна: она хочет владеть монархом. - Он прошелся по своей клетушке. - Но ведь есть же для меня еще какие-нибудь пути!.. Что собственно вызвало мое падение? Ну, да, конечно: моя связь с принцессой Монпансье. О, они там все подкапывались под меня, я это знал. Они еще во Фландрии сговаривались об этом. Но еще есть надежда: пока я в Париже, вблизи от Вас, подлые скоты, Вы еще попомните меня! Завтра же я выпущу свои заряды: письмо к Монпансье, письмо к Экзили, - и маркиза будет опозорена, чего бы мне это ни стоило! Ах, если бы только я мог поговорить с Дегрэ!
После этих рассуждений на графа напала страшная тоска. Он бросился к камину и закричал в трубу:
- Послушайте!
- Что такое? - спросил голос из верхней камеры.
- Если Вы когда-нибудь выйдете на свободу, то расскажите всему свету, что в Бастилии сидит в заключение граф де Лозен, любимец короля, называющего себя христианнейшим, а заключен он сюда за то, что роптал на короля за нарушенное обещание и за то, что не хотел лизать бархатные лапки его любовницы Монтеспан! Расскажите всем и каждому, что Монтеспан - ведьма, которой все должны остерегаться. Прощайте!
…Потянулись ужасные, бесконечные дни заключения; явились терзания при воспоминании о днях улетевшего счастья, об утраченных богатствах; ярость при мысли о торжестве и насмешках врагов; ненависть к виновникам его несчастья. Все эти фурии терзали душу Лозена, пока он сидел в тюрьме крепости Пиньероль.
Однажды заключенный вышел на прогулку. Он смотрел на облака, тянувшиеся по небу над мрачной крепостью, в стенах которой царила могильная тишина. Он провел здесь уже три недели.
В это время из-за вала вышел человек; его простой костюм и красивое, благородное лицо, привлекли внимание графа. Хотя это лицо преждевременно состарилось от горя, несчастий и разбитых надежд, но Лозен все-таки узнал его. Оно принадлежало человеку, некогда ворочавшему миллионами, задававшему королям ослепительные пиры; человеку, который видел у своих ног прекраснейших и знатнейших женщин, шутя ставил на одну карту или на одну кость целые состояния, и проигрывал их со смехом. В конце концов, будучи объявлен преступником, он, голый и босой, был сослан в Пиньероль. Это был когда-то всевластный министр финансов Фукэ…
Фукэ узнал, что его враги по-прежнему жили, по-прежнему блистали. Эти новости заставили его глубоко вздохнуть. В ночной тишине бывший министр рассказывал Лозену свою удивительно изменчивую жизнь.
Бывшие светила ветренного, элегантного света в тишине своих темниц сделались философами и смеялись над жалкой пустотой своих бывших сотоварищей. Лозен сделал страшные открытия относительно нетерпимости короля, особенно когда узнал, что своим заключением Фукэ обязан не присвоению миллионов, а оскорбленному тщеславию Людовика, разгневанного торжеством соперника.
- Вот та, благосклонности которой я добивался, - сказал Фукэ, поднося к самому отверстию портрет, который он достал из скрытого углубления под постелью. - Я, вероятно, победил бы, если бы Людовик не лишил меня свободы. Он боялся меня, вот почему я очутился погребенным в этих стенах.
Лунный свет упал на бледное изображение.
- Лавальер! - вскрикнул де Лозен, - ах, теперь я понимаю! Вы никогда не получите свободы!
- Я и не жду этого, - спокойно ответил Фукэ, - но этот портрет - для меня сокровище. Я искренне любил ту, которая изображена на нем, и оплакиваю ее судьбу. Эта Монтеспан -сущий дьявол. Чтобы сделаться до такой степени бесчувственным, король должен был попасть именно в такие руки. Теперь, он решительно ничего не уважает: он и Монтеспан вышвырнет, когда пресытится ею.
- И иссохнуть здесь! Здесь! - воскликнул Лозен, скрежеща зубами, - в этих безмолвных стенах, куда нас заперли произвол и бесстыдная интрига! В расцвете лет и сил сидеть здесь без надежды на освобождение! Есть ли другой такой несчастный узник, как я?
В эту минуту в тишине лунной ночи зазвучали струны мандолины; звуки словно вспорхнули под своды тюрьмы вместе с серебряными лучами месяца.
Музыкант был, по-видимому, мастером своего дела, потому что исполнял мелодию артистически. Это была одна из тех испанских песен, в которых смех чередуется с рыданиями.
Лозен жадно слушал; безмолвная тишина ночи увеличивала прелесть звуков.
- Что это? - тихо спросил он, - откуда несутся эти звуки?
- Это - жалобы узника, который еще несчастнее, чем Вы или я. Он не смеет никому показаться, не смеет открыть свое лицо, даже если смерть избавит его от заключения. Он - живая загадка, страшная тайна. Это - самый важный пленник Сэн-Марса. Одним словом, - шепотом докончил Фукэ, - это - "человек в железной маске".
- Так он все-таки существует? - воскликнул Лозен. - Король никогда не говорил мне о нем. Так, значит, слухи были справедливы? Замаскированный пленник - наш сотоварищ по заключению?
- Да, он находится под этой кровлей. Он несчастнее, чем может себе представить человек, живший в большом свете; он заживо погребен, и... - Фукэ прижал губы к самому отверстию: - понимаете, каково величие коронованного преступника, именуемого Людовиком Четырнадцатым? Этот замаскированный узник - его брат!
Лозен слегка вскрикнул. Соседи по заключению замолчали. Медленно и жалобно замирали последние аккорды песни, потом над цитаделью воцарилась глубокая тишина.
…В эту ночь окна Луврского дворца горели огнями. В залах танцевали. Король только что подвел маркизу Монтеспан к креслу, обитому цветами и поставленному рядом с креслом королевы, и, наклоняясь к своей возлюбленной, сказал:
- Сегодня Вы совершенно очаровали меня, а поэтому приходится простить Вас.
Атенаиса подняла на Людовика взор своих прекрасных глаз.
- Простить меня, государь? Разве я провинилась в чем-нибудь?
Король сел рядом с ней.
- Сегодня у меня было объяснение с принцессой Монпансье. Она умоляла меня освободить Лозена. Вы обманули меня, Атенаиса: принцесса доказала мне, что Лозен не был обвенчан с ней; он только осмеливался надеяться на это и никогда не собирался сделать этот шаг без моего соизволения. Он пострадал невинно.
Атенаиса улыбнулась и слегка прикоснулась к руке короля.
- Значит, я сама ошиблась, государь! Однако мои сведения были почерпнуты из надежного источника... Если граф де Лозен попал в Пиньероль, государь, то я полагала бы, что самое лучшее - оставить его там; самое лучшее для Вашего и для моего спокойствия, а я знаю, что Вы, Ваше величество, любите видеть меня счастливой.
Король поцеловал ее руку и произнес:
- Пусть так и будет! Лозен уж слишком высоко залетел; Ваш покой, Атенаиса, не должен быть нарушен.
Он встал и отошел к королеве.
Лозен просидел в тюрьме одиннадцать лет.
…Пронеслись годы; вечно катящееся колесо времени своими могучими поворотами раздавило многих могущественных, вознесло на высоту многих ничтожных, бросив их в водоворот жизни, полной блеска, которого большинство не выносит безнаказанно, платится за это слепотой и в этой темной, ужасной ночи доходит до гибели.
Король Людовик XIV стал могущественнее, чем когда-либо; блеск роскоши, военное счастье, лесть и беспримерно-наглое презрение к чужому праву послужили твердой опорой его трону. Вместе с возрастанием его собственного величия достигли высокого положения и те молодые люди, которые поднимались вместе с ним, достигшим, наконец, положения народного идола.
Одни из них, не выдержав бешеной погони за счастьем, отстали на полпути; другие подверглись гневу сильнейших, чем они сами; один мрачный взгляд, один жест последних - и все надежды разлетались прахом, и счастлив тот, с кем властелин в минуту мимолетного каприза не поделился одной из тех опасных тайн, о которых стонали залы и сады королевского дворца и безмолвные стены крепостей.
Куда исчезли блиставшие, подобно метеорам, красавицы, блеск которых на краткие моменты разгонял тучи на горизонте придворной жизни? Где Атенаиса Монтеспан, хвалившаяся, что благополучно прошла свой опасный путь, достигла цели и прочно утвердила свое владычество?
Вопли монаха в замке Мортемар неразрывно слились с ее жизнью: его проклятие разразилось над нею подобно нагрянувшей грозе. Атенаиса свергла одну несчастную, но зато другая, счастливая, свергла смелую маркизу Монтеспан. Колесо событий сбросило в бездну одну, вознесло на высоту другую.
Дети, родившиеся у Атенаисы от преступной любви, не спасли ее положения: коронованный любовник с каждым днем становился все холоднее; начались оскорбления, унижения, пока, наконец, в один прекрасный день к маркизе явилась прелестная женщина и сказала ей кротко, но твердо:
- Король поручил мне передать Вам, что с прошлым покончено. Не пишите больше писем, не рискуйте искать свиданий! Король больше не желает видеть Вас.
Эта женщина называлась теперь мадам де Мэнтенон.
Но Атенаиса все-таки старалась увидеться, писала письма. Наконец, когда ее перестали принимать, она решилась удалиться от двора. Ей перестали кланяться, никто из выдвинутых ею людей не думал о брошенной любовнице короля. Она отжила свой век и чувствовала себя в тысячу раз несчастнее, чем Лавальер, потому что ее сердце точил червь честолюбия, ненависти и бессильной ярости. Проезжая мимо решетки Версальского парка, она видела, как ее братья и сестры целовали руки мадам де Мэнтенон, на той самой террасе, где когда-то Лавальер лежала в обмороке, пока король Людовик болтал с маркизой Монтеспан.
Кто же была мадам де Мэнтенон? Вдова Скаррона, воспитательница побочных детей короля, простая наемница. Сначала король был совершенно равнодушен к ней, потом она сделалась ему необходимой; затем он стал удивляться ею и, наконец, пришла любовь. Вот по каким ступеням прошла мадам де Мэнтенон, чтобы завоевать сердце короля.
Когда Атенаиса покидала Версаль, ей во мраке ночи чудилась фигура монаха и слышался его голос:
- Погибель дому твоему, герцог Мортемар! Да падет на тебя проклятие!
Как радовалась Атенаиса, когда умерла королева! Она надеялась занять ее место, а вместо этого сама оказалась изгнанной.
В предместье Св.Иакова, в Париже, находился монастырь Кармелиток. За стенами и решетками этого монастыря проводила в печали остаток своей разбитой жизни сестра Луиза, когда-то герцогиня Лавальер.
В другом предместье Парижа, Монмартре, находился женский монастырь Св.Иосифа. Здесь нашла себе приют женщина, не заботившаяся ни о Боге, ни об утраченной любви, но стремившаяся к мирной тишине монастырской кельи только для того, чтобы в уединении обдумывать, как вернуть себе утраченные сокровища, как снова завоевать исчезнувший блеск. Эта женщина не приняла монашеского имени: она до последнего дня своей жизни называлась Атенаисой де Монтеспан. Умирая она сказала:
- Шлю привет Анри де Монтеспану: я тяжко провинилась перед ним.
Между мирными приютами обеих женщин лежал Париж со своей суетой, пороками и добродетелями, со своим властным, жестоким королем и пышным двором, над которым царила Франсуаза де Мэнтенон.
А где был каменщик Барбэ, некогда предрекший ей будущее величие?
Его могилу скоро позабыли, но его имя не забыто, потому что связано с именем Мэнтенон.
В прелестной рощице, близ грота Аполлона, в Версале, среди благоухающих олеандровых кустов и апельсинных деревьев, где журчали сверкающие каскады, сидели две дамы, принадлежавшие ко двору. Обе читали, изредка поднимая от книги взор, чтобы вдохнуть чудный, приятный воздух.
- Кто это приближается по той дорожке? - сказала одна из дам.
- Я не знаю этого кавалера, - ответила другая.
Он подошел ближе. Это был мужчина среднего роста, одетый в великолепный костюм. Его волосы, не прикрытые огромным модным париком и свободно падавшие на плечи, были слегка подернуты сединой; на лице виднелись морщины. Приблизившись к дамам, он вежливо поклонился и произнес:
- Вы по-видимому не узнаете меня?
- Действительно... не могу припомнить, - сказала одна из дам, поднимаясь с места, и все-таки... это лицо... рост...
- Я помогу Вам, маркиза; я - граф де Лозен.
Маркиза Мэнтенон в смущении отступила, оперлась на стоявший возле нее стол и произнесла:
- Граф, я очень рада видеть Вас. Я надеюсь, что несправедливость, жертвой которой Вы когда-то сделались, будет заглажена.
- Заглажена? О, я не за тем приехал в Версаль! Я здесь для того, чтобы отказаться от герцогств Домбо и Омальо, подаренных мне когда-то принцессой Монпансье. Это - цена моей свободы. Эти имения должны послужить подарком ко дню первого причастия внебрачному сыну той женщины, которая засадила меня в Пинъерольскую крепость; и так как я узнал, что Вы гуляете здесь, в парке, то и явился приветствовать женщину, нога которой растоптала змею так, что та не успела укусить ее.
- Не я свергла маркизу де Монтеспан, - спокойно ответила мадам Мэнтенон, - она сама разрушила свое счастье.
В эту минуту из-за деревьев выкатился мяч, за ним появился мальчик лет четырнадцати или пятнадцати, необыкновенно красивый и роскошно одетый; но он хромал на правую ногу. Лозен в ужасе отшатнулся.
- Это лицо не обманывает меня: - воскликнул он, - это - сын Монтеспан!
- Это - его высочество герцог де Мэн, - возразила мадам Мэнтенон. - Что Вы ищете, мой маленький герцог? - обратилась она к мальчику.
- Мой мячик! - воскликнул юный герцог, дерзко взглянув на графа. - Что это за человек, дорогая? - спросил он.
- Это - один из наших придворных.
- Это - человек, которому Вы должны быть благодарны, - возразил Лозен, - он принес Вам сегодня два герцогства, которые могут прокормить Вас.
- Мой отец - король Франции, - возразил мальчик, презрительно пожимая плечами, - и у меня будет гораздо больше, чем два герцогства... А теперь мне нужен только мой мячик... возьмите же прочь свою ногу! - и он оттолкнул ногу Лозена, взял свой мяч и убежал.
Лозен посмотрел ему вслед, а затем произнес:
- Он будет таким же злым, как и его мать... Попомните мои слова: это будет сущий дьявол. Смотрите, его сам Бог отметил: он хромает.
- Заключение ожесточило Вас, граф, - сказала Мэнтенон, - Вы недовольны всем на свете.
- Ошибаетесь, маркиза, я вовсе не ожесточен. Вчера я видел в саду монастыря Святого Иосифа сверженную, брошенную, презираемую Монтеспан, и это было для меня огромным удовлетворением и радостью. Сегодня я видел этого ублюдка; надеюсь, он в будущем доставит своему отцу много горьких, печальных часов. И сегодня же я видел женщину, свергнувшую моего смертельного врага: это - большое утешение.
- Прощайте, маркиза, я уезжаю в Лондон, если я когда-нибудь вернусь, я уже увижу Вас королевой Франции.
- Что за безумные речи, граф! - с испугом сказала мадам де Мэнтенон, - гнев доводит Вас до смешного! Я - королева?!
- Смейтесь! - возразил Лозен, нагибаясь к ее уху. - Я наверное знаю, что король еще со дня смерти королевы носится с мыслью сделать своей женой умную и прекрасную маркизу Мэнтенон. Пользуйтесь временем, идите вперед! Бог в помощь!
Он вышел из цветника и исчез в тени деревьев. Мэнтенон украдкой улыбнулась и тихо прошептала:
- Откуда он узнал эту тайну? Мне придется посоветовать королю поторопиться...»
