Кусочки, которыми хочется поделиться
- Автор темы Орешкин
- Дата начала
Я подмял ее теплое тельце под себя и вошел туда, где обычно не хватает мужчины, где можно уладить любой конфликт, погасить затянувшуюся гражданскую войну, продолжить род; где жарко и влажно, туда, в темноту любви, где ею кормят, где сносит крышу, где любопытно, где всегда царит смаковница-ночь, и нет никого, кроме нас двоих, где мужчина не задерживается надолго, потому что каждый прием стоит больших искренних чувств, куда без них его просто не пустят больше и придется искать другого убежища для инстинктов.
— Как-то ты резко, — вздрогнула Лучана, не открывая глаз, она всегда закатывала их, словно хотела посмотреть, что же там происходит во внутреннем мире, отчего же так хорошо, где живет оргазм, и почему он приходит сам, почему никогда не приглашает в гости к себе.
— Теперь понимаю: совсем не обязательно быть гением, чтобы возносили. Достаточно просто любимым, — глядел я в потолок через несколько минут, скатившись с любимого холма и переводя дыхание.
Лучана все еще была не со мной, где-то там, в стране благодати, откуда я вернулся чуть раньше.
— Меня всегда удивляла твоя способность молчать.
— Это не способность, это недостаток… слов, даже не слов, а воздуха. Я умираю от счастья, — вздохнула она глубоко, будто хотела набраться воздуха впрок.
— Тебя спасти или оставить в покое?
"Где водятся поцелуи"
— Как-то ты резко, — вздрогнула Лучана, не открывая глаз, она всегда закатывала их, словно хотела посмотреть, что же там происходит во внутреннем мире, отчего же так хорошо, где живет оргазм, и почему он приходит сам, почему никогда не приглашает в гости к себе.
— Теперь понимаю: совсем не обязательно быть гением, чтобы возносили. Достаточно просто любимым, — глядел я в потолок через несколько минут, скатившись с любимого холма и переводя дыхание.
Лучана все еще была не со мной, где-то там, в стране благодати, откуда я вернулся чуть раньше.
— Меня всегда удивляла твоя способность молчать.
— Это не способность, это недостаток… слов, даже не слов, а воздуха. Я умираю от счастья, — вздохнула она глубоко, будто хотела набраться воздуха впрок.
— Тебя спасти или оставить в покое?
"Где водятся поцелуи"
Чтобы узнать человека - дайте ему просто время и вы всё узнаете о нём.
Последнее редактирование:
О, да…
«...Полно, дорогая, не такая уж ты и грешница, как тебе кажется. Самый большой грех по отношению к ближнему - не ненависть, а равнодушие; вот истинно вершина бесчеловечности».
Бернард Шоу, "Ученик Дьявола"
Шикарно)
- Вот они - смертные, - продолжал Смерть. - Всё, что у них есть,- совсем немного лет в этом мире. И они проводят драгоценные годы жизни за усложнением всего, к чему прикасаются. Очаровательно.
Терри Пратчетт, "Мор, ученик Смерти"
Терри Пратчетт, "Мор, ученик Смерти"
Момент упрощения прекрасен после трудного анализа, иначе можно дойти до ситуации, когда «простота хуже воровства».
И еще «Если вам говорят быть проще, то жизнь хотят облегчить себе, а не вам».
И еще «Если вам говорят быть проще, то жизнь хотят облегчить себе, а не вам».
— Мы не можем знать, что будет дальше, даже не знаем, будет ли? Потому что все еще держимся за то, что было. А тем временем жизнь всегда делится на две части: сначала на то, что было и то, что будет, потом на то, что было и то, чего уже не будет. Так что не упусти свою Фортуну.
"Где валяются поцелуи"
"Где валяются поцелуи"
— В чем счастье у вас на Земле?...
— Должно быть, в том счастье у нас на Земле, чтобы забыть самого себя. Тот счастлив, в ком полнота, согласие и жажда жить для того, кто дает эту полноту, согласие, радость... — Такое счастье приходит в любви к женщине..
— Должно быть, в том счастье у нас на Земле, чтобы забыть самого себя. Тот счастлив, в ком полнота, согласие и жажда жить для того, кто дает эту полноту, согласие, радость... — Такое счастье приходит в любви к женщине..
Что есть жопа в научном смысле? Жопа есть то, что нельзя пройти насквозь, отрезок пути, который придется перематывать назад, и чем глубже уходит в нее наш голубой вагон (а хоть бы и бронепоезд – толку-то что?), тем дольше потом придется пятиться к свету, что был когда-то в начале тоннеля… А в конце этой жопы никакого света нет.
Виктор Пелевин
Сборник "Искусство легких касаний"
Виктор Пелевин
Сборник "Искусство легких касаний"
В реальной любви к реальной женщине, а не к выдуманному фантому.
…Что ж, это уже счастье, когда удается выйти из нигредо. Будь ты Темный или Светлый, все равно есть шанс продолжить путь. Только через нигредо, распад и разложение можно двигаться дальше. К синтезу. Созиданию нового. К альбедо.
Древние камни на вершине скалы ждали.
Я потянулся к ним…
"Отпусти их, – попросил я, сам не зная кого. – Отпусти их, пожалуйста. Они творили зло, которое было злом, и добро, которое злом оборачивалось. Но ведь всему есть свой срок и свое прощение. Отпусти их…"
Крепость над городом будто вздохнула. Кружащие в небе птицы стали снижаться. Мутная мгла в воздухе стала рассеиваться. Последний луч садящегося солнца упал на город – обещанием вернуться с рассветом.
С. Лукьяненко «Новый дозор»
Древние камни на вершине скалы ждали.
Я потянулся к ним…
"Отпусти их, – попросил я, сам не зная кого. – Отпусти их, пожалуйста. Они творили зло, которое было злом, и добро, которое злом оборачивалось. Но ведь всему есть свой срок и свое прощение. Отпусти их…"
Крепость над городом будто вздохнула. Кружащие в небе птицы стали снижаться. Мутная мгла в воздухе стала рассеиваться. Последний луч садящегося солнца упал на город – обещанием вернуться с рассветом.
С. Лукьяненко «Новый дозор»
Дорогой J. L.!
Знаешь ли ты, что письмо это я писала минимум тысячу раз?
…писала мысленно, на песке пляжа, на самой лучшей бумаге, писала авторучкой у себя на бедре, на конвертах пластинок с музыкой Шопена…
Я столько раз писала его…
Но так и не отослала. За 12 лет я не отослала по меньшей мере тысячу писем ЕМУ.
Я провела с ним 88 дней и 16 часов моей жизни. Ни у одного мужчины не было так мало времени, и ни один не дал мне так много. Один пробыл со мной 6 месяцев и не сумел дать мне того, что у меня было с Элджотом уже после 6 часов.
Что же такого он мне дал?
Он подарил мне такое чувство, когда кажется, что через минуту ты сойдешь с ума от желания. И при этом ты знаешь, что желание твое исполнится. Он умел рассказать мне сказку о каждом кусочке моего тела. И не было такого места, которого он не коснулся бы или не изведал его вкус. Будь у него время, он перецеловал бы каждой волосок у меня на голове. Все по очереди.
Он никогда не искал эрогенных зон на моем теле. Он считал, что женщина является эрогенной зоной вся в целостности, а в этой целостности самый эрогенный участок – мозг. Элджот слышал о пресловутой G-точке в женском влагалище, но он ее искал в моем мозгу. И практически всегда находил.
Казалось, что невозможно быть еще нежней. Как будто у него было два сердца вместо двух легких. А может, так оно и было…
…Он подарил мне ощущение, что я для него самая главная женщина. И все, что я делаю, для него имеет значение. Каждое утро, даже если мы спали вместе, он, здороваясь со мной, целовал мне руку. Открывал глаза, вытаскивал мою руку из-под одеяла и целовал…
Моя вечность длилась 88 дней и 16 часов.
С 17 часа 89 дня я начала ждать его. Уже там, в аэропорту. От дверей терминала он отъехал в автобусе. Медленно поднялся по трапу, ведущему в самолет, и на самом верху у самолетной двери повернулся к смотровой террасе, на которой стояла я – он знал, что я там стою, – и прижал правую руку слева к груди. Так он стоял несколько секунд и смотрел в мою сторону. Потом исчез в самолете.
Больше я его не видела.
Он просто прижал руку к сердцу и исчез из моей жизни.
Я страдала, как ребенок, которого отдали на неделю в приют, а потом забыли взять. Я тосковала. Невероятно. Я любила его и потому не могла желать ему плохого и оттого еще больше страдала. Спустя полгода мне на Остров прислали пачку писем, пришедших на мое имя в Дублин. Среди них я нашла письмецо от Элджота. Единственное за все эти 12 лет. На безвкусной почтовой бумаге какого-то отеля в Сан-Диего он написал:
«Единственное, что я мог сделать, чтобы пережить разлуку, это полностью исчезнуть из твоей жизни. Ты была бы несчастлива здесь со мной. Я не был бы счастлив там.
Мы с тобой из разделенного мира.
Я даже не прошу, чтобы ты меня простила. То, что я сделал, простить нельзя. Можно только забыть.
Забудь.
Якуб.
P.S. В Варшаве, когда у меня есть время, я обязательно еду в Желязову Волю. Приезжаю туда, сажусь на скамейку в саду дома Шопена и слушаю музыку. Иногда плачу».
…Я не забыла.
Но у меня было хотя бы это его «иногда плачу». Женщины живут воспоминаниями. Мужчины тем, что они забыли.
Потом пошли мужчины без всякого смысла. И чем больше их было, тем меньше мне хотелось сближаться с каждым последующим. Дошло даже до того, что порой, когда мы лежали в постели и мужчина целовал меня «там внизу», я «там наверху» все равно чувствовала себя одинокой. Потому что они лишь механически касались меня эпидермой своих губ или языка. А Элджот… Элджот меня попросту «съедал». С такой же жадностью, с какой съедают первую клубнику. И иногда опускал ее в шампанское.
Я так и не сумела полюбить ни одного из этих мужчин, у которых на губах была только эпидерма.
…
После прозака мой психиатр объявил мне, что я должна «произвести практическую ретроспекцию» и поехать в Польшу. Этакий психоаналитический эксперимент.
Это было в мае. Я приехала в воскресенье. У меня был подробный план «практической ретроспекции» на все семь дней. Но это был всего лишь план. Каждое утро после завтрака я заказывала такси и ехала в Желязову Волю. Там сидела на скамейке возле дома и слушала Шопена.
Иногда не плакала.
Психиатр оказался не прав. Это ни капельки не помогло.
Может, ты знаешь, по какому праву, по какому чертову праву Элджот решил, что я была бы несчастна в этой стране? Почему? Потому что дома серые, потому что в магазинах только уксус, потому что телефоны не действуют, потому что нет туалетной бумаги, потому что кружки для газированной воды прикованы ржавыми цепями?
Почему он не спросил меня, что мне действительно необходимо в жизни?
Нет! Он даже не удосужился спросить меня. Он, который спрашивал меня обо всем, даже про то, «что ты ощущаешь, когда в тебе набухает от крови тампон».
Он просто прижал руку к одному из своих двух сердец и уехал. А ведь я могла бы вместе с ним копать колодец, если бы оказалось, что там, куда он меня привез, еще нет воды».
Януш Леон Вишневский
«Одиночество в сети»
Знаешь ли ты, что письмо это я писала минимум тысячу раз?
…писала мысленно, на песке пляжа, на самой лучшей бумаге, писала авторучкой у себя на бедре, на конвертах пластинок с музыкой Шопена…
Я столько раз писала его…
Но так и не отослала. За 12 лет я не отослала по меньшей мере тысячу писем ЕМУ.
Я провела с ним 88 дней и 16 часов моей жизни. Ни у одного мужчины не было так мало времени, и ни один не дал мне так много. Один пробыл со мной 6 месяцев и не сумел дать мне того, что у меня было с Элджотом уже после 6 часов.
Что же такого он мне дал?
Он подарил мне такое чувство, когда кажется, что через минуту ты сойдешь с ума от желания. И при этом ты знаешь, что желание твое исполнится. Он умел рассказать мне сказку о каждом кусочке моего тела. И не было такого места, которого он не коснулся бы или не изведал его вкус. Будь у него время, он перецеловал бы каждой волосок у меня на голове. Все по очереди.
Он никогда не искал эрогенных зон на моем теле. Он считал, что женщина является эрогенной зоной вся в целостности, а в этой целостности самый эрогенный участок – мозг. Элджот слышал о пресловутой G-точке в женском влагалище, но он ее искал в моем мозгу. И практически всегда находил.
Казалось, что невозможно быть еще нежней. Как будто у него было два сердца вместо двух легких. А может, так оно и было…
…Он подарил мне ощущение, что я для него самая главная женщина. И все, что я делаю, для него имеет значение. Каждое утро, даже если мы спали вместе, он, здороваясь со мной, целовал мне руку. Открывал глаза, вытаскивал мою руку из-под одеяла и целовал…
Моя вечность длилась 88 дней и 16 часов.
С 17 часа 89 дня я начала ждать его. Уже там, в аэропорту. От дверей терминала он отъехал в автобусе. Медленно поднялся по трапу, ведущему в самолет, и на самом верху у самолетной двери повернулся к смотровой террасе, на которой стояла я – он знал, что я там стою, – и прижал правую руку слева к груди. Так он стоял несколько секунд и смотрел в мою сторону. Потом исчез в самолете.
Больше я его не видела.
Он просто прижал руку к сердцу и исчез из моей жизни.
Я страдала, как ребенок, которого отдали на неделю в приют, а потом забыли взять. Я тосковала. Невероятно. Я любила его и потому не могла желать ему плохого и оттого еще больше страдала. Спустя полгода мне на Остров прислали пачку писем, пришедших на мое имя в Дублин. Среди них я нашла письмецо от Элджота. Единственное за все эти 12 лет. На безвкусной почтовой бумаге какого-то отеля в Сан-Диего он написал:
«Единственное, что я мог сделать, чтобы пережить разлуку, это полностью исчезнуть из твоей жизни. Ты была бы несчастлива здесь со мной. Я не был бы счастлив там.
Мы с тобой из разделенного мира.
Я даже не прошу, чтобы ты меня простила. То, что я сделал, простить нельзя. Можно только забыть.
Забудь.
Якуб.
P.S. В Варшаве, когда у меня есть время, я обязательно еду в Желязову Волю. Приезжаю туда, сажусь на скамейку в саду дома Шопена и слушаю музыку. Иногда плачу».
…Я не забыла.
Но у меня было хотя бы это его «иногда плачу». Женщины живут воспоминаниями. Мужчины тем, что они забыли.
Потом пошли мужчины без всякого смысла. И чем больше их было, тем меньше мне хотелось сближаться с каждым последующим. Дошло даже до того, что порой, когда мы лежали в постели и мужчина целовал меня «там внизу», я «там наверху» все равно чувствовала себя одинокой. Потому что они лишь механически касались меня эпидермой своих губ или языка. А Элджот… Элджот меня попросту «съедал». С такой же жадностью, с какой съедают первую клубнику. И иногда опускал ее в шампанское.
Я так и не сумела полюбить ни одного из этих мужчин, у которых на губах была только эпидерма.
…
После прозака мой психиатр объявил мне, что я должна «произвести практическую ретроспекцию» и поехать в Польшу. Этакий психоаналитический эксперимент.
Это было в мае. Я приехала в воскресенье. У меня был подробный план «практической ретроспекции» на все семь дней. Но это был всего лишь план. Каждое утро после завтрака я заказывала такси и ехала в Желязову Волю. Там сидела на скамейке возле дома и слушала Шопена.
Иногда не плакала.
Психиатр оказался не прав. Это ни капельки не помогло.
Может, ты знаешь, по какому праву, по какому чертову праву Элджот решил, что я была бы несчастна в этой стране? Почему? Потому что дома серые, потому что в магазинах только уксус, потому что телефоны не действуют, потому что нет туалетной бумаги, потому что кружки для газированной воды прикованы ржавыми цепями?
Почему он не спросил меня, что мне действительно необходимо в жизни?
Нет! Он даже не удосужился спросить меня. Он, который спрашивал меня обо всем, даже про то, «что ты ощущаешь, когда в тебе набухает от крови тампон».
Он просто прижал руку к одному из своих двух сердец и уехал. А ведь я могла бы вместе с ним копать колодец, если бы оказалось, что там, куда он меня привез, еще нет воды».
Януш Леон Вишневский
«Одиночество в сети»
Читая такое понимаешь, что не ты один имеешь "отклонения".
Я уже пронаблюдал за появлением на свет четырех пип, когда ко мне присоединились два матроса экипажа. Возвращаясь со смены, они заметили огонь в трюме и спустились проверить, не случилось ли чего неладного. Вид человека, сидящего на корточках перед жестянкой из-под керосина в два часа ночи, весьма их заинтересовал. Я коротко объяснил, что такое пипы, как они брачуются и мечут икру и что сейчас я как раз наблюдаю последний акт драмы, разыгрывающейся в недрах керосиновой жестянки. Матросы заглянули в банку. В этот самый момент еще один детеныш начал выкарабкиваться на свет божий, и они остались посмотреть. Вскоре явились еще три матроса – выяснить, почему застряли в трюме их дружки, и на них тут же зашикали. Им шепотом разъяснили, что тут происходит, и кружок наблюдателей пополнился еще тремя зрителями.
– Молодец чертенок, правда ведь, сэр?
Джеральд Даррелл "Три билета до Эдвенчер"
Теперь мое внимание было разделено между животными и людьми: те и другие представлялись мне в равной мере интересными. Маленькие плоские земноводные в банке продирались сквозь узкие амбразуры в материнской коже, всецело поглощенные своей микроскопической борьбой за существование; вокруг сидели самые типичные матросы, ведущие не лишенную суровостей жизнь, – как можно предполагать, люди отнюдь не сентиментального склада, предварявшие каждую свою фразу неудобопечатаемым присловьем и чьи интересы в жизни (судя по их разговорам) ограничивались исключительно выпивкой, азартными играми и женщинами. И тем не менее эти огрубелые, отнюдь не нежные представители рода человеческого сидели вокруг банки из-под керосина в два часа ночи в холодном неприютном трюме и с недоверчивым удивлением свидетельствовали начало жизни маленьких жабят, время от времени обмениваясь замечаниями приглушенным шепотом, словно все происходило в церкви. Каких-нибудь полчаса назад они и знать не знали, что есть на свете такая штука – пипа, а теперь переживали за маленьких жабят, словно за собственных детей. Озабоченно следили они за тем, как малыши выворачиваются в своих карманах, прежде чем начать выбираться на волю, а потом напряженно, с нетерпеливым ожиданием смотрели, как они тужатся и извиваются, прокладывая себе путь наружу и время от времени останавливаясь передохнуть. Один детеныш, слабее всех остальных, выбирался на волю чудовищно долго, и матросы не на шутку… взволновались, а один из них даже жалостно спросил меня, нельзя ли помочь ему спичкой. Я ответил, что лапы жабенка тонки, как хлопковые волокна, а тело хрупко, как мыльный пузырь, и при всякой попытке помочь ему можно жестоко его покалечить. Когда отставший выкарабкался наконец из кармана, раздался всеобщий вздох облегчения, а матрос, предлагавший помочь жабенку, повернулся ко мне и с гордостью сказал:
– Молодец чертенок, правда ведь, сэр?
Джеральд Даррелл "Три билета до Эдвенчер"
Мир не нуждается в вашей оценке, мистер священник)))
«В самом начале Вишнёвой улицы есть маленькое кафе, где подают лучший горячий шоколад во всей Англии. Совсем крошечное, на три столика. Хозяин, бронзовокожий мистер Вуд, не слишком надоедает посетителям: принеся какао или пирожное, этот почтенный джентльмен удаляется на кухню смотреть на маленьком телевизоре спортивные передачи. И дозваться его стоит некоторого труда. Впрочем, завсегдатаи не жалуются, давно привыкнув.
Пятничным вечером в кафе вошёл немолодой мужчина. Одет он был во всё чёрное, кроме колоратки — белого воротничка, какие носят священники. Посетитель взял у мистера Вуда чашку какао, огляделся и направился к дальнему столику.
— Разрешите присесть?
Мужчина слегка поклонился одиноко сидящей девушке. Она удивлённо посмотрела на священника, но вежливо кивнула.
— Благодарю.
Он сел, поставил чашку, но пить не стал. А принялся буравить соседку по столику напряжённым взглядом.
— Вы что-то хотели?
— Да. Вы ведь Мэри? Мэри Поппинс?
Девушка улыбнулась.
— Леди Мэри, с вашего позволения. Что вам угодно?
Мужчина довольно ухмыльнулся.
— Меня зовут Томас Крамер. Я давно хотел вас увидеть, Мэри.
— Зачем?
Крамер наклонился и почти шёпотом произнёс:
— Я знаю, кто вы.
— Неужели! — Мэри звонко рассмеялась. — Вся Вишнёвая улица знает, что я няня.
В ответ священник покачал головой.
— Я знаю чуть больше, Мэри. Вы меня давно заинтересовали. Разные слухи о няне, приходящей на самое маленькое жалование. Волшебство, про которое рассказывают дети. Удивительная сумка, где помещается всё что угодно. И другие истории.
— И что же?
— Многим такие байки показались бы забавными, но только не мне.
Профессия, знаете ли, обязывает. Я стал искать следы. И обнаружил много интересного.
Вежливая улыбка девушки превратилась в ледяную.
— Найти было непросто, но я справился. Хотите послушать? В конце девятнадцатого века молодой археолог Джон Поппинс отправляется в Египет. Вместе со швейцарским учёным Навиллем он ведёт раскопки древнего города Бубастис. А потом совершенно внезапно возвращается в Англию с молодой женой по имени Мэри. Преподаёт в Кембридже, живёт замкнуто, почти не общаясь с коллегами. Увы, он рано умирает от неизвестной лихорадки. А его вдова, оставшись без средств к существованию, устраивается няней. Следы её теряются, но кое-что найти удалось.
Мэри нахмурилась.
— К чему всё это? Мало ли в Англии нянь по фамилии Поппинс?
— Всего лишь одна, милочка. Одна-единственная. Вы. Нестареющая, владеющая волшебством, соглашающаяся на самое маленькое жалование.
Я задумался — кто же вы на самом деле? Что раскопал Джон Поппинс в Египте? Откуда вы появились?
— И вы нашли ответ?
— Да. Вы любите детей, независимы, называете себя «совершенство». Внезапно появляетесь и так же неожиданно исчезаете, ссылаясь на «ветер перемен». Любите молоко. Очень по-кошачьи, не находите?
Томас Крамер направил на Мэри указательный палец.
— Вы Баст. Древняя египетская богиня. Ту, что изображали с головой кошки. Покровительница веселья, домашнего очага и детей. Именно ваш храм откопали в городе Бубастис. Я прав? Можете не отвечать. Что нашёл Джон Поппинс? Вы лежали в саркофаге? Или он вызвал вас с помощью древнего амулета? Как вы его соблазнили? Отвечайте!
Девушка рассмеялась.
— Какая разница? Мы любили друг друга, и вам нет до этого дела.
— Есть!
Крамер встал.
— Ты языческое божество. Мой долг изгнать тебя, демон!
Священник вытащил крест.
— Твои храмы разрушены, никто не поклоняется тебе. Нет здесь твоей власти! Убирайся, откуда пришла!
Мэри усмехнулась, взяла со стола чашечку и допила кофе. Посмотрела на мужчину и моргнула. Зрачки в её глазах стали вертикальными, как у настоящей кошки.
— Зачем столько пафоса? Мало ли что было на другом краю земли три тысячи лет назад. Ну богиня, и что такого?
— Это святотатство!
— Полно, не кричите. Все устраиваются, как могут. Сейчас я няня, и неплохая, должна заметить. Показать рекомендательные письма? Честная и благородная профессия. Насчёт электричества вы же не возмущаетесь.
— Причём тут оно?
Баст перешла на доверительный шёпот.
— Потому что владелец всех электростанций — бывший Зевс. Один из ваших прославленных генералов — Марс. Афродита руководит картинной галереей и сетью художественных школ. Анубис держит похоронное бюро, а Гефест завод. Это вас не возмущает?
— Не может быть!
— А что делать. Приходится приспосабливаться к прогрессу. Волшебством и чудесами сыт не будешь.
Мэри-Баст встала. Потрепала мужчину по щеке и по-доброму улыбнулась.
— Не переживайте. Нам хватает забот, и верить в себя мы никого не заставляем. О чём вам стоит беспокоиться, так это Индия.
— Почему?
— Ну! Ваши офицеры, возвращаясь из Индии, везут кучу всяких «безделушек». А ведь там боги куда как воинственней, чем я. Кем, например, может устроиться работать Шива-разрушитель? Подумайте об этом на досуге, сэр.
И она вышла из кафе лёгкой кошачьей походкой, оставив бедного Крамера в совершенном расстройстве.
Из кухни выглянул хозяин кафе мистер Вуд. Покачал головой и спрятался обратно. Ацтекский бог Кетцалькоатль, в древности подаривший людям какао, а теперь продающий божественный напиток по пятьдесят пенсов за чашку, тоже не желал раскрывать инкогнито».
Александр Котобус Горбов.
«В самом начале Вишнёвой улицы есть маленькое кафе, где подают лучший горячий шоколад во всей Англии. Совсем крошечное, на три столика. Хозяин, бронзовокожий мистер Вуд, не слишком надоедает посетителям: принеся какао или пирожное, этот почтенный джентльмен удаляется на кухню смотреть на маленьком телевизоре спортивные передачи. И дозваться его стоит некоторого труда. Впрочем, завсегдатаи не жалуются, давно привыкнув.
Пятничным вечером в кафе вошёл немолодой мужчина. Одет он был во всё чёрное, кроме колоратки — белого воротничка, какие носят священники. Посетитель взял у мистера Вуда чашку какао, огляделся и направился к дальнему столику.
— Разрешите присесть?
Мужчина слегка поклонился одиноко сидящей девушке. Она удивлённо посмотрела на священника, но вежливо кивнула.
— Благодарю.
Он сел, поставил чашку, но пить не стал. А принялся буравить соседку по столику напряжённым взглядом.
— Вы что-то хотели?
— Да. Вы ведь Мэри? Мэри Поппинс?
Девушка улыбнулась.
— Леди Мэри, с вашего позволения. Что вам угодно?
Мужчина довольно ухмыльнулся.
— Меня зовут Томас Крамер. Я давно хотел вас увидеть, Мэри.
— Зачем?
Крамер наклонился и почти шёпотом произнёс:
— Я знаю, кто вы.
— Неужели! — Мэри звонко рассмеялась. — Вся Вишнёвая улица знает, что я няня.
В ответ священник покачал головой.
— Я знаю чуть больше, Мэри. Вы меня давно заинтересовали. Разные слухи о няне, приходящей на самое маленькое жалование. Волшебство, про которое рассказывают дети. Удивительная сумка, где помещается всё что угодно. И другие истории.
— И что же?
— Многим такие байки показались бы забавными, но только не мне.
Профессия, знаете ли, обязывает. Я стал искать следы. И обнаружил много интересного.
Вежливая улыбка девушки превратилась в ледяную.
— Найти было непросто, но я справился. Хотите послушать? В конце девятнадцатого века молодой археолог Джон Поппинс отправляется в Египет. Вместе со швейцарским учёным Навиллем он ведёт раскопки древнего города Бубастис. А потом совершенно внезапно возвращается в Англию с молодой женой по имени Мэри. Преподаёт в Кембридже, живёт замкнуто, почти не общаясь с коллегами. Увы, он рано умирает от неизвестной лихорадки. А его вдова, оставшись без средств к существованию, устраивается няней. Следы её теряются, но кое-что найти удалось.
Мэри нахмурилась.
— К чему всё это? Мало ли в Англии нянь по фамилии Поппинс?
— Всего лишь одна, милочка. Одна-единственная. Вы. Нестареющая, владеющая волшебством, соглашающаяся на самое маленькое жалование.
Я задумался — кто же вы на самом деле? Что раскопал Джон Поппинс в Египте? Откуда вы появились?
— И вы нашли ответ?
— Да. Вы любите детей, независимы, называете себя «совершенство». Внезапно появляетесь и так же неожиданно исчезаете, ссылаясь на «ветер перемен». Любите молоко. Очень по-кошачьи, не находите?
Томас Крамер направил на Мэри указательный палец.
— Вы Баст. Древняя египетская богиня. Ту, что изображали с головой кошки. Покровительница веселья, домашнего очага и детей. Именно ваш храм откопали в городе Бубастис. Я прав? Можете не отвечать. Что нашёл Джон Поппинс? Вы лежали в саркофаге? Или он вызвал вас с помощью древнего амулета? Как вы его соблазнили? Отвечайте!
Девушка рассмеялась.
— Какая разница? Мы любили друг друга, и вам нет до этого дела.
— Есть!
Крамер встал.
— Ты языческое божество. Мой долг изгнать тебя, демон!
Священник вытащил крест.
— Твои храмы разрушены, никто не поклоняется тебе. Нет здесь твоей власти! Убирайся, откуда пришла!
Мэри усмехнулась, взяла со стола чашечку и допила кофе. Посмотрела на мужчину и моргнула. Зрачки в её глазах стали вертикальными, как у настоящей кошки.
— Зачем столько пафоса? Мало ли что было на другом краю земли три тысячи лет назад. Ну богиня, и что такого?
— Это святотатство!
— Полно, не кричите. Все устраиваются, как могут. Сейчас я няня, и неплохая, должна заметить. Показать рекомендательные письма? Честная и благородная профессия. Насчёт электричества вы же не возмущаетесь.
— Причём тут оно?
Баст перешла на доверительный шёпот.
— Потому что владелец всех электростанций — бывший Зевс. Один из ваших прославленных генералов — Марс. Афродита руководит картинной галереей и сетью художественных школ. Анубис держит похоронное бюро, а Гефест завод. Это вас не возмущает?
— Не может быть!
— А что делать. Приходится приспосабливаться к прогрессу. Волшебством и чудесами сыт не будешь.
Мэри-Баст встала. Потрепала мужчину по щеке и по-доброму улыбнулась.
— Не переживайте. Нам хватает забот, и верить в себя мы никого не заставляем. О чём вам стоит беспокоиться, так это Индия.
— Почему?
— Ну! Ваши офицеры, возвращаясь из Индии, везут кучу всяких «безделушек». А ведь там боги куда как воинственней, чем я. Кем, например, может устроиться работать Шива-разрушитель? Подумайте об этом на досуге, сэр.
И она вышла из кафе лёгкой кошачьей походкой, оставив бедного Крамера в совершенном расстройстве.
Из кухни выглянул хозяин кафе мистер Вуд. Покачал головой и спрятался обратно. Ацтекский бог Кетцалькоатль, в древности подаривший людям какао, а теперь продающий божественный напиток по пятьдесят пенсов за чашку, тоже не желал раскрывать инкогнито».
Александр Котобус Горбов.
Джеральд Даррелл "Только звери"
— Знаю я этих старых развратников, — зловеще произнесла мама. — Право же, Марго, тебе следовало быть умнее.
Престарелый турок с блаженной улыбкой слушал этот диалог, переводя свои искрящиеся глаза с одного лица на другое; я же, чувствуя, что мои переводческие способности будут исчерпаны, если мама и Марго затеят спор, отворил двери столовой и впустил барашка. Он смело вошел горделивой походкой, кудрявый и черный, как грозовая туча.
— Как ты можешь! — воскликнула Марго. — Как ты смеешь оскорблять моих друзей! Никакой он не старый развратник, более порядочного старика надо поискать.
— Мне нет дела до его порядочности. — Терпению мамы пришел конец. — Ему нельзя оставаться у нас со всеми его… его… женщинами. Я не намерена кормить целый гарем.
— Великая радость слушать разговор матери и дочери, — сообщил мне турок. — Их голоса звучат, как овечьи колокольчики.
— Ты гадкая! — говорила Марго. — Гадкая! Хочешь совсем лишить меня друзей. У тебя ограниченные, мещанские взгляды!
— Разве это мещанство — быть против троеженства? — возмутилась мама.
— Это напоминает мне, — глаза турка увлажнились, — пение соловья в родной долине.
— Он не виноват, что он турок! — пронзительно кричала Марго. — Не виноват, что ему положено иметь трех жен!
— Всякий мужчина может избежать троеженства, если по-настоящему захочет, — твердо возразила мама.
— Я так понимаю, — доверительно обратился ко мне турецкий гость, — что Миндальный цветок рассказывает матушке, как весело нам было в моей долине, верно?
— Ты вечно давишь на меня, — хныкала Марго. — Что я ни сделаю, все не так.
— Беда как раз в том, что я даю тебе слишком много воли, — ответила мама. — Отпускаю тебя на несколько дней, а ты возвращаешься с этим… этим… старым распутником и его баядерами.
— Вот-вот, то самое, о чем я говорю: ты угнетаешь меня, — торжествующе произнесла Марго. — Я должна получать особое разрешение, чтобы пригласить турка.
— Ах, как бы я хотел привезти их обеих в мою родную деревню, — сказал турок, лаская взглядом мать и дочь. — Вот бы мы повеселились… танцы, песни, вино…
— Знаю я этих старых развратников, — зловеще произнесла мама. — Право же, Марго, тебе следовало быть умнее.
Престарелый турок с блаженной улыбкой слушал этот диалог, переводя свои искрящиеся глаза с одного лица на другое; я же, чувствуя, что мои переводческие способности будут исчерпаны, если мама и Марго затеят спор, отворил двери столовой и впустил барашка. Он смело вошел горделивой походкой, кудрявый и черный, как грозовая туча.
— Как ты можешь! — воскликнула Марго. — Как ты смеешь оскорблять моих друзей! Никакой он не старый развратник, более порядочного старика надо поискать.
— Мне нет дела до его порядочности. — Терпению мамы пришел конец. — Ему нельзя оставаться у нас со всеми его… его… женщинами. Я не намерена кормить целый гарем.
— Великая радость слушать разговор матери и дочери, — сообщил мне турок. — Их голоса звучат, как овечьи колокольчики.
— Ты гадкая! — говорила Марго. — Гадкая! Хочешь совсем лишить меня друзей. У тебя ограниченные, мещанские взгляды!
— Разве это мещанство — быть против троеженства? — возмутилась мама.
— Это напоминает мне, — глаза турка увлажнились, — пение соловья в родной долине.
— Он не виноват, что он турок! — пронзительно кричала Марго. — Не виноват, что ему положено иметь трех жен!
— Всякий мужчина может избежать троеженства, если по-настоящему захочет, — твердо возразила мама.
— Я так понимаю, — доверительно обратился ко мне турецкий гость, — что Миндальный цветок рассказывает матушке, как весело нам было в моей долине, верно?
— Ты вечно давишь на меня, — хныкала Марго. — Что я ни сделаю, все не так.
— Беда как раз в том, что я даю тебе слишком много воли, — ответила мама. — Отпускаю тебя на несколько дней, а ты возвращаешься с этим… этим… старым распутником и его баядерами.
— Вот-вот, то самое, о чем я говорю: ты угнетаешь меня, — торжествующе произнесла Марго. — Я должна получать особое разрешение, чтобы пригласить турка.
— Ах, как бы я хотел привезти их обеих в мою родную деревню, — сказал турок, лаская взглядом мать и дочь. — Вот бы мы повеселились… танцы, песни, вино…
Последнее редактирование:
Вот и поговорили
«Если вдуматься, если присмотреться, если сложить всю любовь, направленную на меня за всю мою жизнь, ее суммарное количество в клочья разорвало бы население небольшой деревни. Если представить всю любовь, направленную на меня за все эти годы, в виде солнечных лучей, они сожгли бы меня до кучки пепла. Впрочем, зачем так жестоко, — эта любовь могла бы насытить сотню одиноких женских сердец. Могла бы наполнить чьи-то жизни до краев. Но вместо этого, если представить направленную на меня любовь в виде корреспонденции до востребования, она валялась в почтовых отделениях до тех пор, покуда ее не возвращали назад. Потому что я ее не забирала…
Мне кажется, когда марсиане наконец-то перестанут за мной просто следить и заберут на межпланетном корабле в свою марсианскую лабораторию для опытов, они найдут в моей крови антитела к счастью. Не знаю, откуда эти частицы берутся, но они существуют, вне всяких сомнений».
Анна Ривелотэ «Река Найкеле»
Kudrjasha
Барашек явно был разочарован тем, что на него не обращают внимания. Он уже попрыгал немного, по-своему украсил пол, выполнил два безупречных пируэта, но никто не оценил по достоинству его искусство. И, наклонив голову, он пошел в атаку на маму. Атака была проведена блестяще, говорю об этом со знанием дела, ибо во время моих экспедиций в ближайших оливковых рощах я частенько встречал бойких и дерзких барашков и, к взаимному удовольствию, исполнял роль матадора в корриде, где собственная рубашка заменяла мне плащ. Отнюдь не одобряя исход, я должен был признать саму атаку превосходной и тщательно продуманной. Вся мощь удара костистой головы и жилистой туши пришлась точно под мамины коленки сзади. Подброшенная в воздух, словно из пушки, мама опустилась на весьма жесткий диван, где и осталась лежать, судорожно глотая воздух. Потрясенный тем, что наделал его подарок, турок подбежал к дивану и стал перед мамой, широко расставив руки для отражения новой атаки. А она явно назревала, потому что барашек, чрезвычайно довольный собой, отступив в дальний угол, упруго подскакивал там — совсем как боксер, разминающийся на ринге.
— Мама, мама, ты цела? — вскричала Марго.
Мама слишком запыхалась, чтобы отвечать.
— Ага! — воскликнул турок. — Видишь, Миндальный цветок, этот барашек такой же прыткий, как я! Ну, давай, удалец, выходи!
Барашек принял вызов с такой скоростью и внезапностью, что застиг турка врасплох. Выбив копытцами пулеметную очередь по чисто выскобленному полу, он пролетел черным облачком через комнату и с громким стуком боднул голени своего хозяина, так что тот шлепнулся на диван рядом с мамой, крича от ярости и боли. Моим голеням не раз доставались такие удары, и я вполне ему сочувствовал.
Три жены турецкого гостя, потрясенные падением своего повелителя, в ужасе замерли, но не замолкли — ни дать ни взять три минарета на закате. В эту увлекательную минуту появились Ларри и Лесли. Стоя в дверях, они впитывали глазами невероятную сцену, я гонялся по комнате за строптивым барашком, Марго успокаивала трех завывающих женщин в чадрах, мама барахталась на диване в компании с престарелым турком.
— Мама, тебе не кажется, что ты уже несколько старовата для подобных потех? — полюбопытствовал Ларри.
— Ух ты! Поглядите на этот изумительный кинжал, — произнес Лесли, с интересом взирая на корчившегося турка.
— Не говори глупостей, Ларри, — сердито сказала мама, растирая икры. — Это все турок, знакомый Марго, виноват.
— Туркам нельзя доверять, — заметил Лесли, продолжая любоваться кинжалом. — Так говорит Спиро.
— Но почему ты барахтаешься вместе с турком в такое время суток? — допытывался Ларри. — Готовишься выступать на борцовском ковре?
— Перестань, Ларри, хватит с меня на сегодня, — ответила мама. — Не выводи меня из себя. Я сейчас мечтаю об одном — как бы поскорее избавиться от этого человека. Попроси его, чтобы он был так любезен и удалился.
— Не делай этого, ни в коем случае! — крикнула Марго со слезами в голосе. — Это мой турок, я не позволю так обращаться с моим турком.
— Я поднимусь наверх, — сказала мама, ковыляя к двери, — приложу к ссадинам гамамелис, и чтобы этого человека не было здесь, когда я спущусь.
К тому времени, когда мама вернулась, Ларри и Лесли успели тесно подружиться с турком, и, к маминому недовольству, турецкий гость и его три жены просидели у нас еще несколько часов, поглощая огромное количество сладкого чая и печенья, прежде чем нам все же удалось усадить их в экипаж и проводить в город.
— Ну, слава Богу, с этим покончено, — сказала мама, направляясь нетвердой походкой в столовую, где нас ждал обед. — Не остались они у нас, и то благо. Но право же, Марго, тебе следует быть осмотрительнее в выборе гостей.
— Мне тошно слушать, как ты критикуешь моих друзей, — ответила Марго. — Самый обыкновенный безобидный турок.
— А что, мама, очаровательный был бы зятек? — заметил Ларри. — Марго назвала бы первенца Али Баба, а дочку Сезамой.
— Ларри, милый, что за шутки, — взмолилась мама.
— Я вовсе не шучу, — возразил Ларри. — Старикан признался мне, что его жены уже не первой свежести и он не прочь бы видеть Марго четвертой супругой.
— Не может быть, Ларри! — воскликнула мама. — Так и сказал? Гадкий развратный старикашка! Хорошо, что он мне не говорил ничего подобного. Услышал бы пару теплых слов. А что ты ему ответил?
— Он заметно остыл, когда я рассказал ему про приданое Марго, — ответил Ларри.
— Приданое? Какое приданое! — озадаченно спросила мама.
— Одиннадцать четвероногих сосунков, — объяснил Ларри.
— Мама, мама, ты цела? — вскричала Марго.
Мама слишком запыхалась, чтобы отвечать.
— Ага! — воскликнул турок. — Видишь, Миндальный цветок, этот барашек такой же прыткий, как я! Ну, давай, удалец, выходи!
Барашек принял вызов с такой скоростью и внезапностью, что застиг турка врасплох. Выбив копытцами пулеметную очередь по чисто выскобленному полу, он пролетел черным облачком через комнату и с громким стуком боднул голени своего хозяина, так что тот шлепнулся на диван рядом с мамой, крича от ярости и боли. Моим голеням не раз доставались такие удары, и я вполне ему сочувствовал.
Три жены турецкого гостя, потрясенные падением своего повелителя, в ужасе замерли, но не замолкли — ни дать ни взять три минарета на закате. В эту увлекательную минуту появились Ларри и Лесли. Стоя в дверях, они впитывали глазами невероятную сцену, я гонялся по комнате за строптивым барашком, Марго успокаивала трех завывающих женщин в чадрах, мама барахталась на диване в компании с престарелым турком.
— Мама, тебе не кажется, что ты уже несколько старовата для подобных потех? — полюбопытствовал Ларри.
— Ух ты! Поглядите на этот изумительный кинжал, — произнес Лесли, с интересом взирая на корчившегося турка.
— Не говори глупостей, Ларри, — сердито сказала мама, растирая икры. — Это все турок, знакомый Марго, виноват.
— Туркам нельзя доверять, — заметил Лесли, продолжая любоваться кинжалом. — Так говорит Спиро.
— Но почему ты барахтаешься вместе с турком в такое время суток? — допытывался Ларри. — Готовишься выступать на борцовском ковре?
— Перестань, Ларри, хватит с меня на сегодня, — ответила мама. — Не выводи меня из себя. Я сейчас мечтаю об одном — как бы поскорее избавиться от этого человека. Попроси его, чтобы он был так любезен и удалился.
— Не делай этого, ни в коем случае! — крикнула Марго со слезами в голосе. — Это мой турок, я не позволю так обращаться с моим турком.
— Я поднимусь наверх, — сказала мама, ковыляя к двери, — приложу к ссадинам гамамелис, и чтобы этого человека не было здесь, когда я спущусь.
К тому времени, когда мама вернулась, Ларри и Лесли успели тесно подружиться с турком, и, к маминому недовольству, турецкий гость и его три жены просидели у нас еще несколько часов, поглощая огромное количество сладкого чая и печенья, прежде чем нам все же удалось усадить их в экипаж и проводить в город.
— Ну, слава Богу, с этим покончено, — сказала мама, направляясь нетвердой походкой в столовую, где нас ждал обед. — Не остались они у нас, и то благо. Но право же, Марго, тебе следует быть осмотрительнее в выборе гостей.
— Мне тошно слушать, как ты критикуешь моих друзей, — ответила Марго. — Самый обыкновенный безобидный турок.
— А что, мама, очаровательный был бы зятек? — заметил Ларри. — Марго назвала бы первенца Али Баба, а дочку Сезамой.
— Ларри, милый, что за шутки, — взмолилась мама.
— Я вовсе не шучу, — возразил Ларри. — Старикан признался мне, что его жены уже не первой свежести и он не прочь бы видеть Марго четвертой супругой.
— Не может быть, Ларри! — воскликнула мама. — Так и сказал? Гадкий развратный старикашка! Хорошо, что он мне не говорил ничего подобного. Услышал бы пару теплых слов. А что ты ему ответил?
— Он заметно остыл, когда я рассказал ему про приданое Марго, — ответил Ларри.
— Приданое? Какое приданое! — озадаченно спросила мама.
— Одиннадцать четвероногих сосунков, — объяснил Ларри.
чучундра, солнышко
Я сразу вспомнила чудесный весенний день, 11 часов в Московском зоопарке и я цитирую сыну и зверям Джеральда Даррела. «Поместье-зверинец», «Зоопарк в моем багаже», «Под пологом пьяного леса» и все другое, над чем я укатывалась от смеха в детстве.
Счастливые воспоминания
Я сразу вспомнила чудесный весенний день, 11 часов в Московском зоопарке и я цитирую сыну и зверям Джеральда Даррела. «Поместье-зверинец», «Зоопарк в моем багаже», «Под пологом пьяного леса» и все другое, над чем я укатывалась от смеха в детстве
.Счастливые воспоминания
Я тоже в детстве читала его запоем)) Теперь вот подумываю освежить воспоминания)чучундра, солнышко
Я сразу вспомнила чудесный весенний день, 11 часов в Московском зоопарке и я цитирую сыну и зверям Джеральда Даррела. «Поместье-зверинец», «Зоопарк в моем багаже», «Под пологом пьяного леса» и все другое, над чем я укатывалась от смеха в детстве
Счастливые воспоминания
Я бы сейчас «Три билета до Эдвенчер перечитала». Надо книгу поискать
Они у меня все есть) Стоят в шкафу, ждут своего часа)Я бы сейчас «Три билета до Эдвенчер перечитала». Надо книгу поискать
«…счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз. Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других. Но человека с молоточком нет, счастливый живет себе, и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину, – и все обстоит благополучно».
А.П.Чехов «Крыжовник»
А.П.Чехов «Крыжовник»
«…не надо меня жалеть. Я не из тех, кого жалеют. Я из тех людей, кого другие надеются когда-нибудь пожалеть!
Если моей жизни суждено развалиться, я хочу взять на себя ответственность за это разрушение….
…но тогда меня больше никто никогда не пригласит на обед, ибо женщины всегда будут бояться, что я могу увести у кого-то из них мужа…
— Вы его любите?
— Я его люблю, каким он был. Но мне не нравится, каким он стал, — задумчиво говорит она. — И я думаю, что он обо мне сказал бы то же самое.
…как это ни странно, но деньги иногда делают вас менее уверенными в жизни, потому, что они предоставляют слишком большую возможность выбора.
Фиона Нилл «Тайная жизнь непутевой мамочки»
Если моей жизни суждено развалиться, я хочу взять на себя ответственность за это разрушение….
…но тогда меня больше никто никогда не пригласит на обед, ибо женщины всегда будут бояться, что я могу увести у кого-то из них мужа…
— Вы его любите?
— Я его люблю, каким он был. Но мне не нравится, каким он стал, — задумчиво говорит она. — И я думаю, что он обо мне сказал бы то же самое.
…как это ни странно, но деньги иногда делают вас менее уверенными в жизни, потому, что они предоставляют слишком большую возможность выбора.
Фиона Нилл «Тайная жизнь непутевой мамочки»
- Девочки, я купила платье. Идут эти туфли сюда? Прошу писать нежно, но правду. Спасибо.
- Туфли и платье х*рня.
- Просили же нежно, дамы!
- Извините. Туфельки и платюшко Х*РНЯ!
- Очень красивое платье! Никого не слушайте, вам идет.
- А у вас это британец на заднем плане в сумку ссыт? А где такого котеночка купить, не подскажите?
- Вместо туфлей лучше надеть сапоги-казаки, а вместо платья свитер. И вместо вас лучше сфотать Бреда Питта.
- Позовите модера, в конце концов, что за комменты!
- Да она всю неделю по три раза в день фотки выкладывает! Это билять кулинарная группа, КУЛИНАРНАЯ!
- Я хорошее хочу сказать, вам челка очень идет.
- И челка х*рня.
- Сами вы х*рня, женщина.
- Кто котеночка хотел?
- Платье вам явно мало, но цвет лица у вас хороший.
- Спасибооо, девочки! Так помогли. Цвет лица у меня такой от маски из авокадо. Щаз рецепт выложу.
- Удаляюсь.
- Удаляюсь.
- Какая хорошая группа, спасибо, что приняли. Только эта баба в страшном платье все портит...
© Зоя Арефьева
- Девочки, я купила платье. Идут эти туфли сюда? Прошу писать нежно, но правду. Спасибо.
- Туфли и платье х*рня.
- Просили же нежно, дамы!
- Извините. Туфельки и платюшко Х*РНЯ!
- Очень красивое платье! Никого не слушайте, вам идет.
- А у вас это британец на заднем плане в сумку ссыт? А где такого котеночка купить, не подскажите?
- Вместо туфлей лучше надеть сапоги-казаки, а вместо платья свитер. И вместо вас лучше сфотать Бреда Питта.
- Позовите модера, в конце концов, что за комменты!
- Да она всю неделю по три раза в день фотки выкладывает! Это билять кулинарная группа, КУЛИНАРНАЯ!
- Я хорошее хочу сказать, вам челка очень идет.
- И челка х*рня.
- Сами вы х*рня, женщина.
- Кто котеночка хотел?
- Платье вам явно мало, но цвет лица у вас хороший.
- Спасибооо, девочки! Так помогли. Цвет лица у меня такой от маски из авокадо. Щаз рецепт выложу.
- Удаляюсь.
- Удаляюсь.
- Какая хорошая группа, спасибо, что приняли. Только эта баба в страшном платье все портит...
© Зоя Арефьева
«Любовь - это когда человек может быть настоящим.
Он может быть слабым, совершать ошибки, быть неидеальным. И всё равно оставаться самым любимым».
Когда я была частью его жизни, то никогда не задумывалась, насколько я красива, достаточно ли идеально мое лицо, улыбаются ли мои глаза и каков процент нежности в моей улыбке…
Я стремилась сделать наши отношения легкими и комфортными. А они были честными и очень трудными.
Но с ним я никогда не задумывалась, насколько я сексуальна. Мне даже в голову не приходило, что нужно все время стараться, чтоб быть для него желанной.
Что мейк надо наводить даже на отдыхе, поддерживая накрашенными (наращенными) ресницами и алой (нежной) помадой статус «самая неотразимая».
Я только однажды спросила, что он любит во мне больше всего? Он ответил «не знаю что больше. Все вместе».
Вот этим «не знаю» он ответил на все мои вопросы о любви. Больше о ней мы не говорили, просто принимали друг друга целиком, не дробя на кусочки: этот нравится, а этот нет.
Я не знала с ним, что такое ревность. Ни единого раза он не дал мне повода усомниться в его верности.
Иногда мне снилось, что он становится холодным, равнодушным и… я до сих пор помню это состояние безысходности, от которого просыпалась.
Он не был пресловутой стеной, за которой можно было укрыться. Его забота была похожа на защитный купол, или шар… гибкая и упругая энергия, источники которой, увы, становились все более неприемлемыми для меня. И под конец, когда все превратилось в бег по кругу и мы просто устали понимать друг друга, точки невозврата к близости слились в одну полосу, окончательно отделившую меня от него.
Но моя любовь не исчезла. Она перерождается внутри меня, больно и медленно, но с надеждой. Навстречу новой жизни и с благодарностью к нему за прожитые вместе годы.
«Наблюдая вечером за красивым закатом, мы не грустим, что солнце уходит, мы просто наблюдаем за красотой заходящего солнца и знаем - оно вернется…
просто с другой стороны».
(С)
Он может быть слабым, совершать ошибки, быть неидеальным. И всё равно оставаться самым любимым».
Когда я была частью его жизни, то никогда не задумывалась, насколько я красива, достаточно ли идеально мое лицо, улыбаются ли мои глаза и каков процент нежности в моей улыбке…
Я стремилась сделать наши отношения легкими и комфортными. А они были честными и очень трудными.
Но с ним я никогда не задумывалась, насколько я сексуальна. Мне даже в голову не приходило, что нужно все время стараться, чтоб быть для него желанной.
Что мейк надо наводить даже на отдыхе, поддерживая накрашенными (наращенными) ресницами и алой (нежной) помадой статус «самая неотразимая».
Я только однажды спросила, что он любит во мне больше всего? Он ответил «не знаю что больше. Все вместе».
Вот этим «не знаю» он ответил на все мои вопросы о любви. Больше о ней мы не говорили, просто принимали друг друга целиком, не дробя на кусочки: этот нравится, а этот нет.
Я не знала с ним, что такое ревность. Ни единого раза он не дал мне повода усомниться в его верности.
Иногда мне снилось, что он становится холодным, равнодушным и… я до сих пор помню это состояние безысходности, от которого просыпалась.
Он не был пресловутой стеной, за которой можно было укрыться. Его забота была похожа на защитный купол, или шар… гибкая и упругая энергия, источники которой, увы, становились все более неприемлемыми для меня. И под конец, когда все превратилось в бег по кругу и мы просто устали понимать друг друга, точки невозврата к близости слились в одну полосу, окончательно отделившую меня от него.
Но моя любовь не исчезла. Она перерождается внутри меня, больно и медленно, но с надеждой. Навстречу новой жизни и с благодарностью к нему за прожитые вместе годы.
«Наблюдая вечером за красивым закатом, мы не грустим, что солнце уходит, мы просто наблюдаем за красотой заходящего солнца и знаем - оно вернется…
просто с другой стороны».
(С)
- Девочки, я купила платье. Идут эти туфли сюда? Прошу писать нежно, но правду. Спасибо.
- Туфли и платье х*рня.
- Просили же нежно, дамы!
- Извините. Туфельки и платюшко Х*РНЯ!
- Очень красивое платье! Никого не слушайте, вам идет.
- А у вас это британец на заднем плане в сумку ссыт? А где такого котеночка купить, не подскажите?
- Вместо туфлей лучше надеть сапоги-казаки, а вместо платья свитер. И вместо вас лучше сфотать Бреда Питта.
- Позовите модера, в конце концов, что за комменты!
- Да она всю неделю по три раза в день фотки выкладывает! Это билять кулинарная группа, КУЛИНАРНАЯ!
- Я хорошее хочу сказать, вам челка очень идет.
- И челка х*рня.
- Сами вы х*рня, женщина.
- Кто котеночка хотел?
- Платье вам явно мало, но цвет лица у вас хороший.
- Спасибооо, девочки! Так помогли. Цвет лица у меня такой от маски из авокадо. Щаз рецепт выложу.
- Удаляюсь.
- Удаляюсь.
- Какая хорошая группа, спасибо, что приняли. Только эта баба в страшном платье все портит...
© Зоя Арефьева
«Одно из проявлений любви к себе – отказ от споров с людьми, которые приняли решение вас не понимать»
(С)
(С)
Это пасхальный рассказ. Про одну женщину, которая купила однажды кулич в красивой коробке. Безумно дорогой праздничный кулич, не какой-нибудь там дешёвый, кривоватый, с разноцветными крошками сверху.
Она купила этот дорогущий кулич от горя и от плохого настроения - такая была импульсивная покупка. Яйца она не красила, пасху из творога не делала, ей было очень плохо.
Она поссорилась со взрослым сыном, с любимым человеком рассталась и наговорила много плохих и страшных слов. Так бывает. И на работе ей сообщили, что ее должность сокращают. Пришло новое штатное расписание.
Вот она зашла в магазин деликатесов и схватила этот громадный кулич в красной с золотом коробке. Чтобы почувствовать праздник. Чтобы себя как-то поддержать и повеселить. Порадовать!
Но ничего не вышло. Она мрачно шла с этой коробкой и думала, какой кулич дорогой. Ужас просто. Мука, вода, сахар и разрыхлитель, - а дерут такие деньги. А она сдуру купила.
Может, он невкусный, этот кулич. Химия сплошная. Надо экономить - ведь могут уволить с работы. На что жить-то? Хоть сухари суши про запас из этого кулича.
Так она шла угрюмо с нарядной коробкой. А у подъезда увидела старенькую, очень старенькую бабушку. Бабушка стояла и грелась на солнце. Бедно одетая старушка. Совсем дряхлая и морщинистая.
И женщина вдруг перестала злиться и тревожиться.
Она взяла и подарила коробку с куличом этой бабушке. Просто от порыва чувств. И сказала не религиозные слова, не поздравление: она это не умела особо.
Просто сказала: «это вам, берите!». И хотела пойти домой.
Старушка обхватила коробку ручками в старческих пятнышках и заулыбалась беззубым ртом.
А потом прижала коробку одной рукой, а другой достала из кармана крашеное яичко. Немножко треснувшее, коричневатое. И подарила его женщине - тоже угостила. Молча. С улыбкой беззубой и светлой. Может, она уже из ума выжила, конечно. Но вот так все и было.
И с этого крашеного яичка все наладилось. Сын сам позвонил и поздравил с Пасхой. Сказал, что не сердится, но нервы надо лечить, мама! Мама согласилась и попросила прощения. Все стало хорошо.
И любимый мужчина приехал. Он подумал и сделал предложение. Все же он любил эту нервную женщину...
А на работе перевели в другой отдел. Там даже лучше было, полегче и поинтереснее.
Но это было чуть позже. А в тот вечер женщина сидела одна, ела яичко, - она не знала, что ещё рано его есть. И почему-то было у неё счастье на душе. Кулича в красно-золотой коробке не было, а счастье - было.
Можно отдать кулич. И получить треснувшее яичко. И счастье, мир, покой, радость. Откуда они берутся - это тайна.
Откуда и душа взялась, я так думаю. Вот и вся история про кулич и яичко.
Анна Кирьянова
Она купила этот дорогущий кулич от горя и от плохого настроения - такая была импульсивная покупка. Яйца она не красила, пасху из творога не делала, ей было очень плохо.
Она поссорилась со взрослым сыном, с любимым человеком рассталась и наговорила много плохих и страшных слов. Так бывает. И на работе ей сообщили, что ее должность сокращают. Пришло новое штатное расписание.
Вот она зашла в магазин деликатесов и схватила этот громадный кулич в красной с золотом коробке. Чтобы почувствовать праздник. Чтобы себя как-то поддержать и повеселить. Порадовать!
Но ничего не вышло. Она мрачно шла с этой коробкой и думала, какой кулич дорогой. Ужас просто. Мука, вода, сахар и разрыхлитель, - а дерут такие деньги. А она сдуру купила.
Может, он невкусный, этот кулич. Химия сплошная. Надо экономить - ведь могут уволить с работы. На что жить-то? Хоть сухари суши про запас из этого кулича.
Так она шла угрюмо с нарядной коробкой. А у подъезда увидела старенькую, очень старенькую бабушку. Бабушка стояла и грелась на солнце. Бедно одетая старушка. Совсем дряхлая и морщинистая.
И женщина вдруг перестала злиться и тревожиться.
Она взяла и подарила коробку с куличом этой бабушке. Просто от порыва чувств. И сказала не религиозные слова, не поздравление: она это не умела особо.
Просто сказала: «это вам, берите!». И хотела пойти домой.
Старушка обхватила коробку ручками в старческих пятнышках и заулыбалась беззубым ртом.
А потом прижала коробку одной рукой, а другой достала из кармана крашеное яичко. Немножко треснувшее, коричневатое. И подарила его женщине - тоже угостила. Молча. С улыбкой беззубой и светлой. Может, она уже из ума выжила, конечно. Но вот так все и было.
И с этого крашеного яичка все наладилось. Сын сам позвонил и поздравил с Пасхой. Сказал, что не сердится, но нервы надо лечить, мама! Мама согласилась и попросила прощения. Все стало хорошо.
И любимый мужчина приехал. Он подумал и сделал предложение. Все же он любил эту нервную женщину...
А на работе перевели в другой отдел. Там даже лучше было, полегче и поинтереснее.
Но это было чуть позже. А в тот вечер женщина сидела одна, ела яичко, - она не знала, что ещё рано его есть. И почему-то было у неё счастье на душе. Кулича в красно-золотой коробке не было, а счастье - было.
Можно отдать кулич. И получить треснувшее яичко. И счастье, мир, покой, радость. Откуда они берутся - это тайна.
Откуда и душа взялась, я так думаю. Вот и вся история про кулич и яичко.
Анна Кирьянова
Поллианна рассмеялась:
– Да это просто игра такая!
– Игра? – удивилась девушка. – Как это?
– Называется «Найти радость».
– Это еще что такое? Первый раз слышу.
– Меня папочка научил. Это замечательная игра! Правда! – с жаром сказала Поллианна. – Мы всегда в нее играли, когда я была маленькой. Я даже научила игре некоторых дам из благотворительного комитета. И мы играли вместе…
– Как бы там ни было, у меня на игры нет времени, – вздохнула Нэнси.
– Однажды мы играли в эту игру, когда благотворители прислали нам в подарок костыли.
– Костыли?!
– Ну да. Понимаете, я очень хотела куклу. Папа даже написал благотворителям, что я мечтаю о ней. Но, когда пришла посылка, в сопроводительной записке от благодетельницы говорилось, что куклы у нее не оказалось, но зато были эти детские костыли. Вот она и решила послать их вместо игрушек. Авось какому-нибудь ребенку понадобятся. Вот тогда мы и стали играть в нашу игру…
– Что-то я не очень понимаю, что это за игра такая. В чем заключается, – сказала Нэнси, пожав плечами.
– Очень просто! – с увлечением продолжала Поллианна. – Нужно попробовать отыскать радость в том, что есть. Не важно в чем. Вот мы стали искать ее в этих детских костылях.
– Боже милостивый! Какая радость может быть в костылях? Получить в подарок костыли, когда мечтаешь о кукле!
От восторга Поллианна даже захлопала в ладоши.
– Вот! Я как раз об этом и говорю, Нэнси. Сначала я тоже не понимала, какая в этом может быть радость, – призналась она. – Но потом папа мне все объяснил.
– Ну вот и вы мне теперь объясните, – проворчала Нэнси.
– Это же так просто! Радость в том, что они вам не нужны, – торжествующе провозгласила Поллианна. – Понимаете? Вообще не нужны!
Элинор Портер "Поллианна"
– Да это просто игра такая!
– Игра? – удивилась девушка. – Как это?
– Называется «Найти радость».
– Это еще что такое? Первый раз слышу.
– Меня папочка научил. Это замечательная игра! Правда! – с жаром сказала Поллианна. – Мы всегда в нее играли, когда я была маленькой. Я даже научила игре некоторых дам из благотворительного комитета. И мы играли вместе…
– Как бы там ни было, у меня на игры нет времени, – вздохнула Нэнси.
– Однажды мы играли в эту игру, когда благотворители прислали нам в подарок костыли.
– Костыли?!
– Ну да. Понимаете, я очень хотела куклу. Папа даже написал благотворителям, что я мечтаю о ней. Но, когда пришла посылка, в сопроводительной записке от благодетельницы говорилось, что куклы у нее не оказалось, но зато были эти детские костыли. Вот она и решила послать их вместо игрушек. Авось какому-нибудь ребенку понадобятся. Вот тогда мы и стали играть в нашу игру…
– Что-то я не очень понимаю, что это за игра такая. В чем заключается, – сказала Нэнси, пожав плечами.
– Очень просто! – с увлечением продолжала Поллианна. – Нужно попробовать отыскать радость в том, что есть. Не важно в чем. Вот мы стали искать ее в этих детских костылях.
– Боже милостивый! Какая радость может быть в костылях? Получить в подарок костыли, когда мечтаешь о кукле!
От восторга Поллианна даже захлопала в ладоши.
– Вот! Я как раз об этом и говорю, Нэнси. Сначала я тоже не понимала, какая в этом может быть радость, – призналась она. – Но потом папа мне все объяснил.
– Ну вот и вы мне теперь объясните, – проворчала Нэнси.
– Это же так просто! Радость в том, что они вам не нужны, – торжествующе провозгласила Поллианна. – Понимаете? Вообще не нужны!
Элинор Портер "Поллианна"
Мой дед воевал за Севастополь. Его контузило сильно и его вывезли в госпиталь до того, как образовался «котел». Так что я живу, благодаря той контузии.
Она не прошла бесследно, деда парализовало в конце жизни и долгие годы бабушка ухаживала за ним. Это только одна запись в этой огромной книге, маленький кусочек, которым захотелось поделиться.
и еще вот этим:
«Бабушка с дедушкой поехали к морю; им дали путевку. Они же воевали; вот и досталась путевка в санаторий у моря. Тогда им уже около восьмидесяти было. Но они поехали. Энергичные были люди. И путёвка ведь денег стоит; как можно ей пренебречь?
То поколение было рачительным и бережливым.
Они приехали и гуляли. И так было довольно глупо устроено: к морю надо было спускаться по лестнице. Длинная и крутая лестница к морю.
Они спустились. И любовались на морскую сверкающую гладь, на волны с белой пеной, которые тихонько шуршали по гальке… А потом подошли к лестнице.
И поняли вдруг, что они очень старые. Как подниматься-то? Они совсем старые. Вот что внезапно поняли бабушка и дедушка.
Только что были молодые, ну, почти молодые. Смотрели на море и на небо. На чаек и на белый корабль. А сейчас поняли, какие они старые и дряхлые. Когда подошли к лестнице.
Но бабушка сказала: "Ваня, давай! Нам надо подняться по лестнице. Ты же боевой офицер, Ваня! И я исходила вот этими ногами столько земли от Дальнего Востока до Урала. Пошли!".
И они пошли вверх по лестнице. Сколько там было ступенек - я не помню. Очень много. Они поддерживали друг друга, подавали друг другу руку и шли наверх.
Медленно и торжественно. Величественно. Потому что больше всего на свете они не хотели казаться слабыми и смешными.
Мысль позвать кого-то на помощь им даже в голову не пришла.
Они долго шли. У дедушки же ещё нога была на войне ранена. Они поднимались по лестнице. И поднялись. Сами. Вдвоём.
Я их так и вспоминаю, - как они рассказывали. Они идут по лестнице вверх, поддерживая друг друга, суровые и сильные. Идут прямо в небо.
Чтобы попасть на небо, надо сжать зубы, если они ещё есть. Приложить усилие. Проявить терпение и мужество. И идти, поддерживая друг друга.
Они туда и ушли друг за другом, когда им за девяносто было. Мои старики, - так они себя называли. Не старички, а старики.
"Ваня, давай! Нам надо подняться по лестнице. Ты же боевой офицер!", - а дальше приложить усилие и сделать шаг. Поддерживая друг друга…»
Анна Кирьянова
Она не прошла бесследно, деда парализовало в конце жизни и долгие годы бабушка ухаживала за ним. Это только одна запись в этой огромной книге, маленький кусочек, которым захотелось поделиться.
и еще вот этим:
«Бабушка с дедушкой поехали к морю; им дали путевку. Они же воевали; вот и досталась путевка в санаторий у моря. Тогда им уже около восьмидесяти было. Но они поехали. Энергичные были люди. И путёвка ведь денег стоит; как можно ей пренебречь?
То поколение было рачительным и бережливым.
Они приехали и гуляли. И так было довольно глупо устроено: к морю надо было спускаться по лестнице. Длинная и крутая лестница к морю.
Они спустились. И любовались на морскую сверкающую гладь, на волны с белой пеной, которые тихонько шуршали по гальке… А потом подошли к лестнице.
И поняли вдруг, что они очень старые. Как подниматься-то? Они совсем старые. Вот что внезапно поняли бабушка и дедушка.
Только что были молодые, ну, почти молодые. Смотрели на море и на небо. На чаек и на белый корабль. А сейчас поняли, какие они старые и дряхлые. Когда подошли к лестнице.
Но бабушка сказала: "Ваня, давай! Нам надо подняться по лестнице. Ты же боевой офицер, Ваня! И я исходила вот этими ногами столько земли от Дальнего Востока до Урала. Пошли!".
И они пошли вверх по лестнице. Сколько там было ступенек - я не помню. Очень много. Они поддерживали друг друга, подавали друг другу руку и шли наверх.
Медленно и торжественно. Величественно. Потому что больше всего на свете они не хотели казаться слабыми и смешными.
Мысль позвать кого-то на помощь им даже в голову не пришла.
Они долго шли. У дедушки же ещё нога была на войне ранена. Они поднимались по лестнице. И поднялись. Сами. Вдвоём.
Я их так и вспоминаю, - как они рассказывали. Они идут по лестнице вверх, поддерживая друг друга, суровые и сильные. Идут прямо в небо.
Чтобы попасть на небо, надо сжать зубы, если они ещё есть. Приложить усилие. Проявить терпение и мужество. И идти, поддерживая друг друга.
Они туда и ушли друг за другом, когда им за девяносто было. Мои старики, - так они себя называли. Не старички, а старики.
"Ваня, давай! Нам надо подняться по лестнице. Ты же боевой офицер!", - а дальше приложить усилие и сделать шаг. Поддерживая друг друга…»
Анна Кирьянова
Позвонила Чармиан сказать, что все было великолепно, а заодно и перенести назначенную на вторник игру в теннис.
— Эду в очередной раз попала вожжа под хвост, — сказала она. — Он берет на работе отпуск на несколько дней. Меррилла мы отправляем в семейство Да Коста — вы их не знаете? Считайте, что вам повезло. И мы с мужем будем вновь «открывать друг друга». Иными словами, он будет гоняться за мной вокруг кровати. А на следующей неделе у меня должны начаться месячные. Черт бы его побрал с такими затеями.
— Так, может, лучше будет, если он вас поймает? — предположила Джоанна.
— О господи, — взмолилась Чармиан. — Поймите, я просто содрогаюсь от отвращения, когда его огромный член входит в меня. Так было всегда, и так будет впредь. Не подумайте, что я лесбиянка; пробовала и это, но не испытала большого восторга. Просто я не испытываю интереса к сексу. Я уверена, что ни одна женщина не испытывает интереса к этому, даже женщины, рожденные под знаком Рыбы. А как у вас на этот счет?
— Конечно, я не нимфоманка, — ответила Джоанна, — но секс меня интересует, уж это точно.
— Точно, или вы просто свыклись с мыслью, что так должно быть?
— Точно.
— Что ж, каждому свое, — изрекла Чармиан.
— Эду в очередной раз попала вожжа под хвост, — сказала она. — Он берет на работе отпуск на несколько дней. Меррилла мы отправляем в семейство Да Коста — вы их не знаете? Считайте, что вам повезло. И мы с мужем будем вновь «открывать друг друга». Иными словами, он будет гоняться за мной вокруг кровати. А на следующей неделе у меня должны начаться месячные. Черт бы его побрал с такими затеями.
— Так, может, лучше будет, если он вас поймает? — предположила Джоанна.
— О господи, — взмолилась Чармиан. — Поймите, я просто содрогаюсь от отвращения, когда его огромный член входит в меня. Так было всегда, и так будет впредь. Не подумайте, что я лесбиянка; пробовала и это, но не испытала большого восторга. Просто я не испытываю интереса к сексу. Я уверена, что ни одна женщина не испытывает интереса к этому, даже женщины, рожденные под знаком Рыбы. А как у вас на этот счет?
— Конечно, я не нимфоманка, — ответила Джоанна, — но секс меня интересует, уж это точно.
— Точно, или вы просто свыклись с мыслью, что так должно быть?
— Точно.
— Что ж, каждому свое, — изрекла Чармиан.
Айра Левин "Степфордские жёны"
Мальчиком однажды ночью я спал на лугу. Было лето, на небе ни облачка. Перед тем как заснуть, я смотрел на Орион, он висел далеко на горизонте, над лесом. Потом среди ночи я проснулся и вдруг вижу – Орион прямо надо мной. Я запомнил это на всю жизнь. В школе я учил, что Земля – планета и вращается вокруг своей оси, но воспринял это отвлеченно, как-то по-книжному, никогда над этим не задумываясь. А тут я впервые ощутил, что это действительно так. Почувствовал, как Земля бесшумно летит в неимоверно огромном пространстве. Я почувствовал это с такой силой, что вцепился в траву, боялся – снесет. Видимо, это произошло потому, что, очнувшись от глубокого сна, на мгновение покинутый памятью и привычкой, я увидел перед собой громадное, сместившееся небо. Внезапно земля оказалась для меня недостаточно надежной… С тех пор она такой и осталась.
Эрих Мария Ремарк
"Триумфальная арка"
Эрих Мария Ремарк
"Триумфальная арка"
Чтобы простить — что-то в нас должно умереть.
Долгие годы я писала о стыде, смелости, уязвимости, вине... и всегда обходила стороной прощение. Не потому, что тема не важна. А потому, что она — трудная. Слишком живая. Слишком настоящая. Я не могла найти прочную нить, которая бы связала прощение с тем, о чём я говорю всю жизнь.
Я собирала истории, анализировала интервью, выстраивала гипотезы — и снова разрушала их. Любая догадка рушилась, стоило появиться новой истории, несовместимой с предыдущими выводами.
Прощение ускользало.
До одного момента.
Я услышала проповедь. Обычный день. Обычное собрание. И вдруг — история: мужчина, изменивший жене, и женщина, не способная простить. Оба разрушены, оба в отчаянии. И фраза проповедника, будто выстрел:
«Чтобы простить — нужно принять, что что-то умерло. Прощение приходит только через смерть. А за смертью — всегда горевание».
В этот момент у меня защемило в груди. Всё, что я знала и чувствовала, вдруг обрело форму. Я словно услышала щелчок — замок, который так долго не поддавался, наконец открылся.
Прощение — это не просто великодушие. Это прощание.
Прощание с иллюзиями, надеждами, ожиданиями.
Прощание с властью быть правым.
С образом себя, с образом другого.
Иногда — с верой в то, что всё может быть «как раньше».
Мы горюем. И если проживаем это горе до конца — только тогда появляется возможность простить.
Прощение требует не мягкости. А мужественности. Оно требует силы прожить потерю.
И да — это страшно. Потому что мы живые. Потому что любим. Потому что больно.
Архиепископ Десмонд Туту писал:
«Прощение — не акт благородства. Это форма выживания. Это возвращение себе своей собственной жизни».
В его книге говорится: пройди путь. Назови боль. Расскажи историю. Дай прощение. А потом реши — продолжить или закончить. Не забыть. Не оправдать. А исцелить.
Я больше не ищу простых ответов. Я вижу, как сложно нам даётся этот шаг — простить другого. Простить себя.
Особенно в любви.
Особенно там, где мы ближе всего. Где любим — и раним.
И теперь я задаю себе другой вопрос:
Что должно умереть, чтобы отношения смогли выжить?
Что я должна отпустить, чтобы по-настоящему вернуться к жизни?
Брене Браун, отрывок из книги “Rising Strong"
Долгие годы я писала о стыде, смелости, уязвимости, вине... и всегда обходила стороной прощение. Не потому, что тема не важна. А потому, что она — трудная. Слишком живая. Слишком настоящая. Я не могла найти прочную нить, которая бы связала прощение с тем, о чём я говорю всю жизнь.
Я собирала истории, анализировала интервью, выстраивала гипотезы — и снова разрушала их. Любая догадка рушилась, стоило появиться новой истории, несовместимой с предыдущими выводами.
Прощение ускользало.
До одного момента.
Я услышала проповедь. Обычный день. Обычное собрание. И вдруг — история: мужчина, изменивший жене, и женщина, не способная простить. Оба разрушены, оба в отчаянии. И фраза проповедника, будто выстрел:
«Чтобы простить — нужно принять, что что-то умерло. Прощение приходит только через смерть. А за смертью — всегда горевание».
В этот момент у меня защемило в груди. Всё, что я знала и чувствовала, вдруг обрело форму. Я словно услышала щелчок — замок, который так долго не поддавался, наконец открылся.
Прощение — это не просто великодушие. Это прощание.
Прощание с иллюзиями, надеждами, ожиданиями.
Прощание с властью быть правым.
С образом себя, с образом другого.
Иногда — с верой в то, что всё может быть «как раньше».
Мы горюем. И если проживаем это горе до конца — только тогда появляется возможность простить.
Прощение требует не мягкости. А мужественности. Оно требует силы прожить потерю.
И да — это страшно. Потому что мы живые. Потому что любим. Потому что больно.
Архиепископ Десмонд Туту писал:
«Прощение — не акт благородства. Это форма выживания. Это возвращение себе своей собственной жизни».
В его книге говорится: пройди путь. Назови боль. Расскажи историю. Дай прощение. А потом реши — продолжить или закончить. Не забыть. Не оправдать. А исцелить.
Я больше не ищу простых ответов. Я вижу, как сложно нам даётся этот шаг — простить другого. Простить себя.
Особенно в любви.
Особенно там, где мы ближе всего. Где любим — и раним.
И теперь я задаю себе другой вопрос:
Что должно умереть, чтобы отношения смогли выжить?
Что я должна отпустить, чтобы по-настоящему вернуться к жизни?
Брене Браун, отрывок из книги “Rising Strong"
Сложная тема, прощение, не понимаю как это возможно без расставания, пусть через признание и осознание, но с обязательным расставанием символизирующим смерть связующих нитей.
Н. Лесков "Смех и горе" цитировать неперецитировать. Один диалог с Перловым чего стоит..
"-За что же, мол, ваше превосходительство, вы так строго хотите обойтись с Европой?
– С Европой-то-с! Господи помилуй: да мало ли на ней, на старой грешнице, всяких вин и неправд? И мотовство, и фатовство, и лукавство, и через нее, проклятую цивилизацию, сколько рабочих рук от сохи оторвано, и казенную амуницию рвет, – да еще не за что ее пороть! Нет-с; пороть ее, пороть!"
А дальше про провешивание гутаперчивой куклы. Ну не шедеврально ли?
"-За что же, мол, ваше превосходительство, вы так строго хотите обойтись с Европой?
– С Европой-то-с! Господи помилуй: да мало ли на ней, на старой грешнице, всяких вин и неправд? И мотовство, и фатовство, и лукавство, и через нее, проклятую цивилизацию, сколько рабочих рук от сохи оторвано, и казенную амуницию рвет, – да еще не за что ее пороть! Нет-с; пороть ее, пороть!"
А дальше про провешивание гутаперчивой куклы. Ну не шедеврально ли?
– Добро пожаловать в мое царство, – говорит бледный великан. – Я – Аид. Я отправил за вами посланников, чтобы они проводили вас ко мне, и надеюсь, они вас не побеспокоили.
Он похож на Зевса, только моложе. И, честно говоря, красивее. Это нормально, ведь они братья.
– Мы знаем, что мы в аду! – говорит Эдип.
– В аду?
Аид улыбается.
– Это довольно примитивный взгляд на мое царство! Я думаю, что вы получили слишком много негативной информации обо мне.
– Вы – 13-й бог, – говорит Эдмонд Уэллс. – 13-й аркан Таро, аркан смерти.
– А, вот, наконец, я слышу разумные слова. Я действительно связан со смертью… но разве в смерти не заложено возрождение? Посмотрите как следует на ваш 13-й аркан. На этой карте изображен скелет, который срезает все, что появляется над землей, чтобы молодая трава смогла прорасти. Так зима предвещает весну. Правда, Персефона?
– Нужно принять смерть, как то, что несет новую жизнь, – говорит женщина неожиданно пронзительным голосом.
– А все эти люди, которых мы видели, плачущие и стонущие головы на потолке? – спрашиваю я.
Аид качает головой.
– Они сами выбрали страдание. Удивительный парадокс… Ад – это понятие, изобретенное людьми, чтобы наказывать самих себя. Все, кого вы видели, добровольно перешли Стикс и сами выбрали страдание. Когда им надоест, они смогут уйти и вернуться к жизни как и где они захотят.
– Мы вам не верим! – отрезает Эдип.
– Как ни печально, это правда. Единственное, что их здесь удерживает, – их собственная воля быть наказанными. Вы недооцениваете силу чувства вины.
– Я тоже вам не верю! – восклицает Афродита. – В человеческой душе не может быть такого стремления к саморазрушению.
– Кто это сказал? Это ты, моя дорогая кузина?
Аид встает и подходит к Афродите.
– Кажется, ты немного усохла? – И он дотрагивается до морщинок вокруг ее глаз. Афродита отталкивает его руку.
– Здесь души испытывают физические страдания, а ты заставляешь их страдать от любви, но ведь результат один и тот же, правда? Люди страдают.
Афродита не отвечает.
– Я повторяю: мы все свободны жить в мире без ада, но некоторые сами изобретают свой собственный ад, потому что хотят страдать. Ад существует только в воображении людей. И благодаря их страху, чувству вины и мазохизму.
Аид смотрит на нас не моргая. Персефона кивает, словно и сама не рада признавать, что ее муж прав.
– Вы хотите сказать, что они сами выбрали мучения, сами захотели быть замурованными в потолок, так, чтобы только голова оставалась снаружи? – недоверчиво спрашивает Эдмонд Уэллс.
Повелитель ада повторяет:
– Конечно. У мазохизма много причин. Вы ведь сами писали об этом в своей «Энциклопедии», профессор Уэллс. Вот одна из этих причин. Пока вы страдаете, вы живете более яркой жизнью, сильнее привязаны к реальности, сильнее чувствуете саму жизнь. Еще одно удовольствие для мазохиста – жалеть себя. Пока страдаешь, можешь демонстрировать это своим близким, чувствовать себя героем и мучеником, – продолжает Аид.
Он хлопает в ладоши, и вспыхивают факелы. Они плывут в воздухе, освещая картины, на которых изображены христианские мученики: их пожирают львы, подвешивают за ноги, избивают бичами, четвертуют.
– Во времена раннего христианства пришлось издать указ, запрещающий им самим доносить на себя. Они стремились разделить мучения своего пророка. Не я придумал это. Это вы придумали.
Факел освещает изображения бичующих себя шиитов, испанских католиков-интегристов, избивающих себя ремнями, утыканными гвоздями. В Индонезии люди с безумным взглядом под звуки тамтама протыкают себе тело копьями. Дальше появляются более современные изображения: рокеры-готы с пирсингом, от которого на их лицах не остается живого места, панки, танцующие на бутылочных осколках. Африканцы, которые делают себе ритуальные надрезы на коже, человек на арене цирка, который запихивает себе в горло шпагу, люди, которые ходят по раскаленным углям под одобрительные крики толпы.
Мы не хотим смотреть на шокирующие картины мира, который нам слишком хорошо известен.
– Вы хотите сказать, что зла не существует? А есть только недостаток любви к себе самому? – с интересом спрашиваю я.
Голос Аида становится все громче. Он чеканит каждое слово, будто устал повторять одно и то же:
– В ваших несчастьях виноваты только вы сами. Вы придумали их и осуществили собственными руками!
Потом, уже тише, продолжает:
– Вы так суровы к себе… Всем, кто приходит сюда, я предлагаю проявить снисхождение к самим себе, простить себя за плохие поступки, которые вы совершили в прошлой жизни. Но они не слушают меня и не находят для себя никаких оправданий.
На лице Аида грустная улыбка, полная сострадания.
– Мне нравится рассказывать о моей миссии. Вы так привыкли судить все и всех, что судите и меня, так называемого дьявола. Для вас я главный злодей, в то время как по-настоящему злы именно вы. Ну, задавайте вопросы.
– Почему весь мир не может быть добр? – спрашиваю я.
– Отличный вопрос. Вот и ответ. Потому что если мир будет только хорош, не будет никакой заслуги в том, что и вы поступаете хорошо.
– Почему существуют серийные убийцы? – спрашивает Эдип.
– Замечательный вопрос. Потому что раньше (да и сейчас) у них была особая миссия. Выслушайте меня, это, конечно, всего лишь точка зрения «дьявола», но и она чего-нибудь стоит. Человеческое общество устроено, как муравейник. У всех его членов вполне определенная задача. Раньше государствам были нужны агрессивные и энергичные полководцы. Они вырастали из злых, агрессивных «детей гнева», детей, которых били в детстве. Ребенок, которого бьют, зол на весь мир, и все свои силы он отдаст на то, чтобы отомстить. Когда он вырастет, то станет военачальником-чудовищем. И превзойдет жестокостью других полководцев, психику которых не подорвали в детстве.
– Это значит, что общество порождает жестоких родителей, чтобы получить «детей гнева», которые нужны для того, чтобы воевать? – изумляется Эдип.
– Совершенно верно. Проблема в том, что в современном мире уже не нужно сражаться за передел границ, завоевывать новые земли. «Дети гнева», которые хотят убивать, уже не могут стать полководцами-завоевателями. Вот так появляются серийные убийцы.
– Но не все же, кто получили в детстве травму, становятся убийцами! – замечаю я.
– Да, энергия ненависти может находить разные выходы. Психозы и неврозы трансформируют личность таким образом, что человек становится способен на то, на что не способны другие, на то, о чем нормальные люди даже помыслить не могут. Как вы думаете, неужели Ван Гог отдавался бы с такой страстью поиску цвета, если бы не был сумасшедшим?
– Это довольно своеобразная точка зрения, – говорит Эдмонд Уэллс. – Стало быть, вы утверждаете, что только невротическая личность способна на смелые художественные эксперименты?
– Именно так.
– Но есть же нормальные, счастливые, спокойные люди, которые создают необыкновенные произведения.
Аид удивленно поднимает брови.
– Да? И кто же это?
– Ну, если брать примеры с Земли-1, то Моцарт, например.
– Очень жаль, но вы не были с ним знакомы. А я был. Он был совершенно чокнутый. В юности его подавлял отец, который превратил его в некое подобие ученой обезьянки и заставлял выступать перед аристократами и монархами. Моцарт всю жизнь страдал от расстройства психики. Все свое состояние он проиграл в карты.
– Леонардо да Винчи?
– В 19 лет его собирались сжечь на костре за гомосексуализм. У него тоже были большие проблемы с отцом, который искалечил ему психику.
– Жанна Д’Арк?
– Религиозная фанатичка, одержимая галлюцинациями.
– Король Людовик Святой?
– Святой? Да он был убийцей. Он создал себе репутацию «доброго короля», наняв в официальные биографы монаха Эгеларта, напичкавшего свои писания пропагандой. Людовик был животным, холериком, он устраивал бойни и резню, чтобы грабить тех, чьему богатству он завидовал. Никогда не путайте человека с легендой о нем.
– Бетховен?
– Властный отец превратил его в агрессивного параноика. Позже он украл сына у своей невестки и заставлял его стать музыкантом, пока тот не попытался покончить с собой. У него случались чудовищные припадки гнева, он был властным и деспотичным. Совершенно не выносил, когда с ним спорили.
– Микеланджело?
– Шизофреник. Мания величия. По ночам он переодевался в женскую одежду, потому что неуютно чувствовал себя в обличии мужчины.
– Ганди? Не будете же вы утверждать, что Ганди был невротиком?
– У него была ригидная психика. Он считал, что только ему известна истина. Никого и ничего не желал слушать. Тиранил жену, не выносил возражений.
– Мать Тереза?
– Заботиться о других – один из способов спрятаться от себя. Я думаю, вы видели немало таких людей в Империи ангелов. Она не только бежала от себя, но и, как вы заметили, заботилась только о бедных. Проще решить проблемы с жильем и пропитанием для бедняка, чем возиться со сложными душевными состояниями состоятельных людей или политиков.
Эдмонд Уэллс резко говорит:
– Все это речи дьявола. Вы хотите очернить белое. Люди, о которых вы говорили, святые.
Но Аид не дает сбить себя с толку.
– Большинство этих ваших «святых» явились сюда, чтобы очиститься от грязи, хотя смертные, которые находятся на 3-м и даже 4-м уровне, считают их святыми. Я видел, в какой ужас они приходили, обнаружив, что мы все знаем об их истинной жизни. Я пытался убедить их в том, что им следует простить себя. У меня ничего не вышло. И тогда я предоставил в их распоряжение пыточные залы, и они потребовали для себя самого жестокого наказания.
Бог ада устало машет рукой.
– Вы судите. Я нет. Я совершенно ничего не имею против вас. Честное слово. Все эти истории о дьяволе – просто клевета, басни, чтобы пугать детей и сохранить власть священников. Когда же вы, наконец, это поймете?
Аид направляет свой скипетр на экран, и на нем появляются снятые скрытой камерой берега Стикса, где обнаженные люди истязают друг друга.
– Вы видите где-нибудь здесь дьявола, чертей? Видите палача? Если бы это зависело только от меня, я давно бы уже простил всех этих грешников. До того, кто не желает слушать, докричаться невозможно. Я мечтаю о том, чтобы этого места вовсе не существовало, чтобы эти люди снова родились на свет, стали младенцами, чтобы жизнь за жизнью учиться новому.
– Вы лжете!
– Вы опять судите меня. На самом деле я мечтаю отойти от дел. Но миру необходим черный цвет, чтобы белый был заметнее. Правда?
– Да, дорогой! Ты ведь даже один раз попытался забастовать!
– Да, один раз. Я предложил закрыть это место страданий. Все на Эдеме были согласны, даже Зевс. Но души мертвых возмутились: «И речи быть не может о том, чтобы закрыть ад, он нам необходим». О, как снисходительны боги, как жестоки смертные!
Мы не можем отвести глаз от экрана. Мы начинаем привыкать к тому, что видим. Ко всему можно привыкнуть.
– Все души находятся здесь по собственному желанию и в любой момент могут покинуть это место, – напоминает Аид.
– Какое нас ждет испытание? – спрашивает Эдмонд Уэллс.
– Испытание?
– Да, что мы должны сделать, чтобы продолжить свой путь?
– Не будет никакого испытания. Пойдете по этому туннелю, он приведет вас на вершину горы.
– Никакого испытания?
Великан в черной тоге повторяет:
– Разумеется, никакого испытания. Я всегда считал, что единственное испытание – это необходимость сделать выбор. Все получают именно то, чего хотят. Проблема в том, что все обычно ошибаются в выборе желания. Вы ведь заметили это?
Бернар Вербер "Тайны Богов"
Он похож на Зевса, только моложе. И, честно говоря, красивее. Это нормально, ведь они братья.
– Мы знаем, что мы в аду! – говорит Эдип.
– В аду?
Аид улыбается.
– Это довольно примитивный взгляд на мое царство! Я думаю, что вы получили слишком много негативной информации обо мне.
– Вы – 13-й бог, – говорит Эдмонд Уэллс. – 13-й аркан Таро, аркан смерти.
– А, вот, наконец, я слышу разумные слова. Я действительно связан со смертью… но разве в смерти не заложено возрождение? Посмотрите как следует на ваш 13-й аркан. На этой карте изображен скелет, который срезает все, что появляется над землей, чтобы молодая трава смогла прорасти. Так зима предвещает весну. Правда, Персефона?
– Нужно принять смерть, как то, что несет новую жизнь, – говорит женщина неожиданно пронзительным голосом.
– А все эти люди, которых мы видели, плачущие и стонущие головы на потолке? – спрашиваю я.
Аид качает головой.
– Они сами выбрали страдание. Удивительный парадокс… Ад – это понятие, изобретенное людьми, чтобы наказывать самих себя. Все, кого вы видели, добровольно перешли Стикс и сами выбрали страдание. Когда им надоест, они смогут уйти и вернуться к жизни как и где они захотят.
– Мы вам не верим! – отрезает Эдип.
– Как ни печально, это правда. Единственное, что их здесь удерживает, – их собственная воля быть наказанными. Вы недооцениваете силу чувства вины.
– Я тоже вам не верю! – восклицает Афродита. – В человеческой душе не может быть такого стремления к саморазрушению.
– Кто это сказал? Это ты, моя дорогая кузина?
Аид встает и подходит к Афродите.
– Кажется, ты немного усохла? – И он дотрагивается до морщинок вокруг ее глаз. Афродита отталкивает его руку.
– Здесь души испытывают физические страдания, а ты заставляешь их страдать от любви, но ведь результат один и тот же, правда? Люди страдают.
Афродита не отвечает.
– Я повторяю: мы все свободны жить в мире без ада, но некоторые сами изобретают свой собственный ад, потому что хотят страдать. Ад существует только в воображении людей. И благодаря их страху, чувству вины и мазохизму.
Аид смотрит на нас не моргая. Персефона кивает, словно и сама не рада признавать, что ее муж прав.
– Вы хотите сказать, что они сами выбрали мучения, сами захотели быть замурованными в потолок, так, чтобы только голова оставалась снаружи? – недоверчиво спрашивает Эдмонд Уэллс.
Повелитель ада повторяет:
– Конечно. У мазохизма много причин. Вы ведь сами писали об этом в своей «Энциклопедии», профессор Уэллс. Вот одна из этих причин. Пока вы страдаете, вы живете более яркой жизнью, сильнее привязаны к реальности, сильнее чувствуете саму жизнь. Еще одно удовольствие для мазохиста – жалеть себя. Пока страдаешь, можешь демонстрировать это своим близким, чувствовать себя героем и мучеником, – продолжает Аид.
Он хлопает в ладоши, и вспыхивают факелы. Они плывут в воздухе, освещая картины, на которых изображены христианские мученики: их пожирают львы, подвешивают за ноги, избивают бичами, четвертуют.
– Во времена раннего христианства пришлось издать указ, запрещающий им самим доносить на себя. Они стремились разделить мучения своего пророка. Не я придумал это. Это вы придумали.
Факел освещает изображения бичующих себя шиитов, испанских католиков-интегристов, избивающих себя ремнями, утыканными гвоздями. В Индонезии люди с безумным взглядом под звуки тамтама протыкают себе тело копьями. Дальше появляются более современные изображения: рокеры-готы с пирсингом, от которого на их лицах не остается живого места, панки, танцующие на бутылочных осколках. Африканцы, которые делают себе ритуальные надрезы на коже, человек на арене цирка, который запихивает себе в горло шпагу, люди, которые ходят по раскаленным углям под одобрительные крики толпы.
Мы не хотим смотреть на шокирующие картины мира, который нам слишком хорошо известен.
– Вы хотите сказать, что зла не существует? А есть только недостаток любви к себе самому? – с интересом спрашиваю я.
Голос Аида становится все громче. Он чеканит каждое слово, будто устал повторять одно и то же:
– В ваших несчастьях виноваты только вы сами. Вы придумали их и осуществили собственными руками!
Потом, уже тише, продолжает:
– Вы так суровы к себе… Всем, кто приходит сюда, я предлагаю проявить снисхождение к самим себе, простить себя за плохие поступки, которые вы совершили в прошлой жизни. Но они не слушают меня и не находят для себя никаких оправданий.
На лице Аида грустная улыбка, полная сострадания.
– Мне нравится рассказывать о моей миссии. Вы так привыкли судить все и всех, что судите и меня, так называемого дьявола. Для вас я главный злодей, в то время как по-настоящему злы именно вы. Ну, задавайте вопросы.
– Почему весь мир не может быть добр? – спрашиваю я.
– Отличный вопрос. Вот и ответ. Потому что если мир будет только хорош, не будет никакой заслуги в том, что и вы поступаете хорошо.
– Почему существуют серийные убийцы? – спрашивает Эдип.
– Замечательный вопрос. Потому что раньше (да и сейчас) у них была особая миссия. Выслушайте меня, это, конечно, всего лишь точка зрения «дьявола», но и она чего-нибудь стоит. Человеческое общество устроено, как муравейник. У всех его членов вполне определенная задача. Раньше государствам были нужны агрессивные и энергичные полководцы. Они вырастали из злых, агрессивных «детей гнева», детей, которых били в детстве. Ребенок, которого бьют, зол на весь мир, и все свои силы он отдаст на то, чтобы отомстить. Когда он вырастет, то станет военачальником-чудовищем. И превзойдет жестокостью других полководцев, психику которых не подорвали в детстве.
– Это значит, что общество порождает жестоких родителей, чтобы получить «детей гнева», которые нужны для того, чтобы воевать? – изумляется Эдип.
– Совершенно верно. Проблема в том, что в современном мире уже не нужно сражаться за передел границ, завоевывать новые земли. «Дети гнева», которые хотят убивать, уже не могут стать полководцами-завоевателями. Вот так появляются серийные убийцы.
– Но не все же, кто получили в детстве травму, становятся убийцами! – замечаю я.
– Да, энергия ненависти может находить разные выходы. Психозы и неврозы трансформируют личность таким образом, что человек становится способен на то, на что не способны другие, на то, о чем нормальные люди даже помыслить не могут. Как вы думаете, неужели Ван Гог отдавался бы с такой страстью поиску цвета, если бы не был сумасшедшим?
– Это довольно своеобразная точка зрения, – говорит Эдмонд Уэллс. – Стало быть, вы утверждаете, что только невротическая личность способна на смелые художественные эксперименты?
– Именно так.
– Но есть же нормальные, счастливые, спокойные люди, которые создают необыкновенные произведения.
Аид удивленно поднимает брови.
– Да? И кто же это?
– Ну, если брать примеры с Земли-1, то Моцарт, например.
– Очень жаль, но вы не были с ним знакомы. А я был. Он был совершенно чокнутый. В юности его подавлял отец, который превратил его в некое подобие ученой обезьянки и заставлял выступать перед аристократами и монархами. Моцарт всю жизнь страдал от расстройства психики. Все свое состояние он проиграл в карты.
– Леонардо да Винчи?
– В 19 лет его собирались сжечь на костре за гомосексуализм. У него тоже были большие проблемы с отцом, который искалечил ему психику.
– Жанна Д’Арк?
– Религиозная фанатичка, одержимая галлюцинациями.
– Король Людовик Святой?
– Святой? Да он был убийцей. Он создал себе репутацию «доброго короля», наняв в официальные биографы монаха Эгеларта, напичкавшего свои писания пропагандой. Людовик был животным, холериком, он устраивал бойни и резню, чтобы грабить тех, чьему богатству он завидовал. Никогда не путайте человека с легендой о нем.
– Бетховен?
– Властный отец превратил его в агрессивного параноика. Позже он украл сына у своей невестки и заставлял его стать музыкантом, пока тот не попытался покончить с собой. У него случались чудовищные припадки гнева, он был властным и деспотичным. Совершенно не выносил, когда с ним спорили.
– Микеланджело?
– Шизофреник. Мания величия. По ночам он переодевался в женскую одежду, потому что неуютно чувствовал себя в обличии мужчины.
– Ганди? Не будете же вы утверждать, что Ганди был невротиком?
– У него была ригидная психика. Он считал, что только ему известна истина. Никого и ничего не желал слушать. Тиранил жену, не выносил возражений.
– Мать Тереза?
– Заботиться о других – один из способов спрятаться от себя. Я думаю, вы видели немало таких людей в Империи ангелов. Она не только бежала от себя, но и, как вы заметили, заботилась только о бедных. Проще решить проблемы с жильем и пропитанием для бедняка, чем возиться со сложными душевными состояниями состоятельных людей или политиков.
Эдмонд Уэллс резко говорит:
– Все это речи дьявола. Вы хотите очернить белое. Люди, о которых вы говорили, святые.
Но Аид не дает сбить себя с толку.
– Большинство этих ваших «святых» явились сюда, чтобы очиститься от грязи, хотя смертные, которые находятся на 3-м и даже 4-м уровне, считают их святыми. Я видел, в какой ужас они приходили, обнаружив, что мы все знаем об их истинной жизни. Я пытался убедить их в том, что им следует простить себя. У меня ничего не вышло. И тогда я предоставил в их распоряжение пыточные залы, и они потребовали для себя самого жестокого наказания.
Бог ада устало машет рукой.
– Вы судите. Я нет. Я совершенно ничего не имею против вас. Честное слово. Все эти истории о дьяволе – просто клевета, басни, чтобы пугать детей и сохранить власть священников. Когда же вы, наконец, это поймете?
Аид направляет свой скипетр на экран, и на нем появляются снятые скрытой камерой берега Стикса, где обнаженные люди истязают друг друга.
– Вы видите где-нибудь здесь дьявола, чертей? Видите палача? Если бы это зависело только от меня, я давно бы уже простил всех этих грешников. До того, кто не желает слушать, докричаться невозможно. Я мечтаю о том, чтобы этого места вовсе не существовало, чтобы эти люди снова родились на свет, стали младенцами, чтобы жизнь за жизнью учиться новому.
– Вы лжете!
– Вы опять судите меня. На самом деле я мечтаю отойти от дел. Но миру необходим черный цвет, чтобы белый был заметнее. Правда?
– Да, дорогой! Ты ведь даже один раз попытался забастовать!
– Да, один раз. Я предложил закрыть это место страданий. Все на Эдеме были согласны, даже Зевс. Но души мертвых возмутились: «И речи быть не может о том, чтобы закрыть ад, он нам необходим». О, как снисходительны боги, как жестоки смертные!
Мы не можем отвести глаз от экрана. Мы начинаем привыкать к тому, что видим. Ко всему можно привыкнуть.
– Все души находятся здесь по собственному желанию и в любой момент могут покинуть это место, – напоминает Аид.
– Какое нас ждет испытание? – спрашивает Эдмонд Уэллс.
– Испытание?
– Да, что мы должны сделать, чтобы продолжить свой путь?
– Не будет никакого испытания. Пойдете по этому туннелю, он приведет вас на вершину горы.
– Никакого испытания?
Великан в черной тоге повторяет:
– Разумеется, никакого испытания. Я всегда считал, что единственное испытание – это необходимость сделать выбор. Все получают именно то, чего хотят. Проблема в том, что все обычно ошибаются в выборе желания. Вы ведь заметили это?
Бернар Вербер "Тайны Богов"
— Для литературного Дон Жуана, — говорит мой собеседник-проблема соблазнения женщины была в большей мере проблемой соблазнения сердца, а не тела. Такими были наши отечественные Евгений Онегин и Печорин. Но времена изменились. Тел полно. Сердец же нету. Некого соблазнять. Не интересно. Эффекта никакого. Я чувствую, что рожден быть выдающимся соблазнителем женщин. И имею данные для этого. А чем я отличаюсь от самого банального бабника нашего учреждения? Ничем! Может быть, лишь количеством баб, с которыми переспал, да и то не в мою пользу. И бабы у нас те же самые. И не скажу, что я опережаю его. Чаще он опережает меня. Я жажду женщину! Прекрасную. Недоступную. Хочу покорить ее сердце. Понимаешь? Не тело, а сердце. Тело тоже, конечно. Но тело потом. Сначала сердце. И покорить исключительно своим мужским обаянием. И чтобы покорить с усилием, чтобы она сопротивлялась сначала, чтобы капитулировала в конце психологической драмы. Найди мне такую женщину, и я тебе заплачу целую месячную зарплату. Перебьюсь как-нибудь на хлебе и чае, а заплачу. Найди! Ты же всех баб города знаешь! Укажи хотя бы, где Она есть, женщина-крепость, достойная осады и штурма!
"Иди на Голгофу"
Александр Зиновьев.
"Иди на Голгофу"
Александр Зиновьев.
Мужчина может покорить только ту женщину, которую заслуживает. Если вокруг одни овцы, то задумайся, кто ты сам
Передам Зеновьеву при встречи, что бы задумался. Но при чём тут овцы мне не понятно, написано немного о другом. Не о приключении ковбоя.)Мужчина может покорить только ту женщину, которую заслуживает. Если вокруг одни овцы, то задумайся, кто ты сам
Что есть истина
Христос не ответил на вопрос Понтия Пилата «Что есть истина?». Вернее он решил проблему, уклонившись от ответа на вопрос: проблема истины и лжи вообще не есть проблема религии. Любой ответ Христа означал бы нарушение существа религии.
— Что есть истина и ложь? — говорит мой собеседник, — Жизнь прожил, умирать пора, а не знаю. В начале войны был я курсантом военного училища. Немцы дошли до Сталинграда. Положение критическое. В училище поступил приказ: отчислить четыреста курсантов в пехоту, под Сталинград. Я попал в число отчисленных. На подготовку к участию в боях нам дали всего месяц. Как мы готовились — смех. Впрочем, от нас другого и не требовалось. Когда нас бросили в бой, наша задача свелась к тому, чтобы бежать, падать, мерзнуть и быть убитыми. Можешь вообразить такое: мы наносили удар по противнику тем, что давали возможность убить себя. И что самое удивительное — мы победили. Нодело не в этом. Наша подготовка сводилась к тому, что мы спали, добывали самыми немыслимыми способами добавку к жалкой еде и по очереди ходили к одной девчонке в хутор километров за пятнадцать. Девчонка молоденькая, но видавшая виды. Видать, не один полк пропустила через себя. И страшненькая к тому же. Но что поделать?! Нам было не до принцесс. Скоро в бой. Наверняка убьют. Обидно умирать, не попробовав бабу. Мы ей, конечно, кое-что носили. Кто что мог еду, обмундирование. Посуду воровали в столовой. И был в нашем взводе парнишка. Интеллигентный, начитанный, даже утонченный. Мы его Аристократом звали. Красавец. Он осуждал наше скотское (как он утверждал) поведение. Сам же он нашел себе где-то девчонку, к которой питал самые что ни на есть чистые чувства. Уходил он к ней после отбоя и приходил под утро. Приходил грязный и измученный: дорога и днем-то была хуже не придумаешь, а ночью… Из лужи в лужу… Как он нам описывал свою красотку! Принцесса! Сначала мы не верили, смеялись. Но он так убедительно говорил о ней, что мы вольно-невольно поверили. И стали ему завидовать. И убогими стали казаться нам наши походы к страшненькой потаскушке. Мы уговаривали его, чтобы он «трахнул» ее и потом с нами поделился. Он возмущался, говорил о чистой и непорочной любви. Стихи сочинял. Неплохие, между прочимМы переписывали, заучивали наизусть. Аристократ сказал нам, что его Принцесса поклялась ему в вечной любви и верности, а он, если останется жив, вернется к ней и женится на ней. Промчался месяц. Мы приготовились к отправке на фронт. И Принцесса сама пришла проводить нашего Аристократа. Мы, естественно, все бросились взглянуть на нее, игнорируя крики командиров. Прибежали мы туда, где Аристократ прощался со своей Принцессой, и… остолбенели от изумления. Это была она — наша страшненькая потаскушка. Можешь представить себе, как мы хохотали, когда прошло первое изумление! Хохотали до слез, до, колик в животе. Падали на землю, корчась от хохота. Но надо было видеть их самих — Аристократа и его Принцессу! До смерти не забуду эту картину. Они не подали друг другу руки, не взглянули друг на друга, разошлись, не промолвив ни слова. Но лица! Лица! Надо было видеть их лица. Глаза! И это — любовь? Чистая и непорочная любовь? Где она, эта «чистая и непорочная», скажи мне? Я понимаю, что мы были последними сволочами. Но почему они разошлись так? Если была любовь (была же она!), куда она девалась? Куда? И почему в жизни все происходит так грязно и подло? Ответь, почему? Мне эта проблема с тех пор покоя не дает. Жизнь прожил, а так ни разу и не видал ничего такого «чистого и непорочного». Почему? Отвечай! Что есть истина?
"Иди на Голгофу" А. Зиновьев.
Христос не ответил на вопрос Понтия Пилата «Что есть истина?». Вернее он решил проблему, уклонившись от ответа на вопрос: проблема истины и лжи вообще не есть проблема религии. Любой ответ Христа означал бы нарушение существа религии.
— Что есть истина и ложь? — говорит мой собеседник, — Жизнь прожил, умирать пора, а не знаю. В начале войны был я курсантом военного училища. Немцы дошли до Сталинграда. Положение критическое. В училище поступил приказ: отчислить четыреста курсантов в пехоту, под Сталинград. Я попал в число отчисленных. На подготовку к участию в боях нам дали всего месяц. Как мы готовились — смех. Впрочем, от нас другого и не требовалось. Когда нас бросили в бой, наша задача свелась к тому, чтобы бежать, падать, мерзнуть и быть убитыми. Можешь вообразить такое: мы наносили удар по противнику тем, что давали возможность убить себя. И что самое удивительное — мы победили. Нодело не в этом. Наша подготовка сводилась к тому, что мы спали, добывали самыми немыслимыми способами добавку к жалкой еде и по очереди ходили к одной девчонке в хутор километров за пятнадцать. Девчонка молоденькая, но видавшая виды. Видать, не один полк пропустила через себя. И страшненькая к тому же. Но что поделать?! Нам было не до принцесс. Скоро в бой. Наверняка убьют. Обидно умирать, не попробовав бабу. Мы ей, конечно, кое-что носили. Кто что мог еду, обмундирование. Посуду воровали в столовой. И был в нашем взводе парнишка. Интеллигентный, начитанный, даже утонченный. Мы его Аристократом звали. Красавец. Он осуждал наше скотское (как он утверждал) поведение. Сам же он нашел себе где-то девчонку, к которой питал самые что ни на есть чистые чувства. Уходил он к ней после отбоя и приходил под утро. Приходил грязный и измученный: дорога и днем-то была хуже не придумаешь, а ночью… Из лужи в лужу… Как он нам описывал свою красотку! Принцесса! Сначала мы не верили, смеялись. Но он так убедительно говорил о ней, что мы вольно-невольно поверили. И стали ему завидовать. И убогими стали казаться нам наши походы к страшненькой потаскушке. Мы уговаривали его, чтобы он «трахнул» ее и потом с нами поделился. Он возмущался, говорил о чистой и непорочной любви. Стихи сочинял. Неплохие, между прочимМы переписывали, заучивали наизусть. Аристократ сказал нам, что его Принцесса поклялась ему в вечной любви и верности, а он, если останется жив, вернется к ней и женится на ней. Промчался месяц. Мы приготовились к отправке на фронт. И Принцесса сама пришла проводить нашего Аристократа. Мы, естественно, все бросились взглянуть на нее, игнорируя крики командиров. Прибежали мы туда, где Аристократ прощался со своей Принцессой, и… остолбенели от изумления. Это была она — наша страшненькая потаскушка. Можешь представить себе, как мы хохотали, когда прошло первое изумление! Хохотали до слез, до, колик в животе. Падали на землю, корчась от хохота. Но надо было видеть их самих — Аристократа и его Принцессу! До смерти не забуду эту картину. Они не подали друг другу руки, не взглянули друг на друга, разошлись, не промолвив ни слова. Но лица! Лица! Надо было видеть их лица. Глаза! И это — любовь? Чистая и непорочная любовь? Где она, эта «чистая и непорочная», скажи мне? Я понимаю, что мы были последними сволочами. Но почему они разошлись так? Если была любовь (была же она!), куда она девалась? Куда? И почему в жизни все происходит так грязно и подло? Ответь, почему? Мне эта проблема с тех пор покоя не дает. Жизнь прожил, а так ни разу и не видал ничего такого «чистого и непорочного». Почему? Отвечай! Что есть истина?
"Иди на Голгофу" А. Зиновьев.
Похожие темы
