Поделюсь и я своей коллекций стихов на тему женского доминирования, фетиша, бдсм других авторов... Из предисловия к моей книги:
Поклонение женщине, или поклонение насилию
(Сексуальное господство и подчинение)
Детские фантазии из глубин Преисподней
На этом месте должна быть изображена десятая муза: белая, полуобнаженная, прекрасная женщина в легком садомазохистском наряде, с завязанными глазами, влекомая вперед дикими зверями – страстями и пороками – Порнократия. (ну что-то в таком духе)
"Сила женщины определяется степенью страдания, которой она способна покарать своего возлюбленного" (Юкио Мисима).
Можно спросить: мазохизм — это «хорошо» или «плохо»? Один скажет — «да», другой скажет — «нет», и оба будут неправы.
Настоящий, махровый мазохизм, принадлежность к одному из одиозных сексуальных течений, аристократии порока, — относительно редкое явление (но не такое уж! И все же относительно не имеющих его), он является в Природе также часто как в картах к даме пик выпадает джокер.
Садомазохист – это своего рода Пьеро с душой Арлекина, где Пьеро представляет чистый мазохизм, а Арлекин – чистый садизм. Злость и вдохновение. Карнавал масок. Характерные типы…
Мазохизм (гетеросексуальный) как обожествление женщины и уничтожение себя перед ней (фемдом) дает возможность остро почувствовать все ее превосходство и свое ничтожество. Почему же женщина восходит на пьедестал? потому что мужчина воспринимается как противник, как тот, кто должен быть превзойден и побежден. А женщину мужчина не может превзойти по самой природе творения, поскольку женщина — существо слабое и высшего порядка! И если даже женщина скажет ее рабу покорится ее мужчине, то раб покорится, такова ее власть над своим рабом.
Мазохизм — это не просто половое изощрение. Я сознательно употребил здесь слово «изощрение»; ибо это понятие предполагает возвышение, тогда как понятие «извращение» обозначает не что иное, как низвержение, представление «истины» в ложном смысле. Так вот, половое изощрение — это всего лишь одна из форм проявления мазохизма. Мазохизм шире — это глубокое переживание превосходства самого по себе, поскольку превосходство, в сущности, есть всякое возвышение.
В одном звуке «победа» уже таится та магическая сладость, которая дает возможность глубоко почувствовать всю чарующую силу возвышенного.
Конечно, часто мазохизм принимает откровенно извращенные формы, но это есть всего лишь переживание грязного, грубого превосходства, но на вершине — это острое переживание тонкого и изящного в любом его проявлении: это может быть неуловимый аристократизм женщины, это может быть и слово, но это слово чувствуется крайне остро и врезается в сознание, как бритва в плоть, это может быть и произведение искусства, или научная теория и т. п. — все то, что возвышается над посредственностью, все оттенки доминирования… и подчинения, власти, господства, первенства... над бездной мазохизма, фетишизма… чем все это сексуализируется и усиливается в переживании...
А что стоит в глубине за иллюзиями мазохиста? Это не тяга к боли и не тяга к унижениям, это любовь к превосходству безотносительному.
Именно из тяги к возвышенному берет свое начало мазохизм. Что не можешь превзойти, тем восхищаешься, и через сознание своей ничтожности перед ним, чувствуешь всю глубину его величия. Поэтому мазохизму присуще глубокое переживание возвышенного, переживание того, что по природе своей требует поклонения.
В этом отношении показательны слова Мазоха из зарисовки «Подруги»: «Он все еще молчал —
перед ней он чувствовал себя действительно ребенком. Маленькая наколка из ярко-красных лент
придавала ей что-то материнское, и
обращалась она с ним, как с мальчиком, заслуживающим наказания. Да,
она имела над ним превосходство во всех отношениях, — и именно это придавало ей неотразимую прелесть».
Или вот как отзывается В. Набоков в лекциях по русской литературе о любимой героини Достоевского Настасьи Филипповне: «Тут все осложняется: в романе действует демоническая, гордая, порочная, соблазнительная, таинственная, восхитительная и, несмотря на свое падение, неподкупно чистая Настасья Филипповна, одна из тех невозможных, выдуманных, раздражающих героинь, которыми
пестрят произведения Достоевского.
Все чувства этой непостижимой женщины выражаются в превосходной степени: и доброта, и греховность ее беспредельны». «Унижение человеческого достоинства – излюбленная тема Достоевского».
Далее Гитлер (крайний мазохист) – служение идеи «
превосходства арийской нации» и «
господства над миром»; где мазохизм выступает генератором агрессивности и насильственности, как основа. Вот и лозунг: «Дойчленд убер алес» - «Германия
превыше всего»!
Но мазохизм есть и как плод безумной страсти. Подтверждением тому могут послужить слова самого известного русского поэта:
«Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей! (Пушкин А. С.)»
Или
«Есть упоение в бою,
И бездне мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении чумы.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья –
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог»
Или
«За нею по наклону гор
Я шел дорогой неизвестной,
И примечал мой робкий взор
Следы ноги ее прелестной,
Зачем не смел ее следов
Коснуться жаркими устами…»
Или
«…Чтоб камня моего могли коснуться
Вы легкою ногой или одеждой.
Когда сюда, на этот гордый гроб
Пойдете кудри наклонять и плакать…»
(Евгений Онегин)
XXX
Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки; только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! долго я забыть не мог
Две ножки... Грустный, охладелый,
Я всё их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.
XXXI
Когда ж и где, в какой пустыне,
Безумец, их забудешь ты?
Ах, ножки, ножки! где вы ныне?
Где мнете вешние цветы?
Взлелеяны в восточной неге,
На северном, печальном снеге
Вы не оставили следов:
Любили мягких вы ковров
Роскошное прикосновенье.
Давно ль для вас я забывал
И жажду славы и похвал,
И край отцов, и заточенье?
Исчезло счастье юных лет,
Как на лугах ваш легкий след.
XXXII
Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
Она, пророчествуя взгляду
Неоцененную награду,
Влечет условною красой
Желаний своевольный рой.
Люблю ее, мой друг Эльвина,
Под длинной скатертью столов,
Весной на мураве лугов,
Зимой на чугуне камина,
На зеркальном паркете зал,
У моря на граните скал.
XXXIV
Мне памятно другое время!
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя...
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять ее прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь!..
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей;
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы... как ножки их.
Или
«Взошла заря, блистает бледный день –
А вкруг меня глухое запустенье…
Уж нет ее… я был у берегов,
Где милая ходила в вечер ясный;
На берегу, на зелени лугов
Я не нашел чуть видимых следов,
Оставленных ногой ее прекрасной.»
«Те дни, когда впервые
Заметил я черты живые
Прелестной девы, и любовь
Младую взволновала кровь.
И я, тоскуя безнадежно,
Томясь обманом пылких снов,
Везде искал ее следов,
Об ней задумывался нежно,
Весь день минутной встречи ждал
И счастье тайных мук узнал.»
«Вот время: по горе теперь идет она
К брегам, наполненным шумящими волнами,
Там, под заветными скалами,
Теперь она сидит печально и одна…
Одна… Никто пред ней не плачет, не тоскует;
Никто ее колен в забвенье не целует,
Одна… Ничьим устам она не предает
Ни плач, ни влажных уст, ни персей белоснежных,
Никто ее любви небесной не достоин.
Не правда ль: ты одна… ты плачешь… Я спокоен.»
<Анне Н. Вульф.>
«Увы! напрасно деве гордой
Я предлагал свою любовь!
Ни наша жизнь, ни наша кровь
Ее души не тронет твердой.
Слезами только буду сыт,
Хоть сердце мне печаль расколет.
Она на щепочку нассыт,
Но и понюхать не позволит…».
Ну и напоследок:
(Египетские ночи)
«Чертог сиял. Гремели хором
Певцы при звуке флейт и лир.
Царица голосом и взором
Свой пышный оживляла пир;
Сердца неслись к ее престолу,
Но вдруг над чашей золотой
Она задумалась и долу
Поникла дивною главой...
И пышный пир как будто дремлет,
Безмолвны гости. Хор молчит.
Но вновь она чело подъемлет
И с видом ясным говорит:
В моей любви для вас блаженство?
Блаженство можно вам купить...
Внемлите ж мне: могу равенство
Меж нами я восстановить.
Кто к торгу страстному приступит?
Свою любовь я продаю;
Скажите: кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою? —
Рекла — и ужас всех объемлет,
И страстью дрогнули сердца...
Она смущенный ропот внемлет
С холодной дерзостью лица,
И взор презрительный обводит
Кругом поклонников своих...
Вдруг из толпы один выходит,
Вослед за ним и два других.
Смела их поступь; ясны очи;
Навстречу им она встает;
Свершилось: куплены три ночи,
И ложе смерти их зовет.
Благословенные жрецами,
Теперь из урны роковой
Пред неподвижными гостями
Выходят жребии чредой.
И первый — Флавий, воин смелый,
В дружинах римских поседелый;
Снести не мог он от жены
Высокомерного презренья;
Он принял вызов наслажденья,
Как принимал во дни войны
Он вызов ярого сраженья.
За ним Критон, младой мудрец,
Рожденный в рощах Эпикура,
Критон, поклонник и певец
Харит, Киприды и Амура...
Любезный сердцу и очам,
Как вешний цвет едва развитый,
Последний имени векам
Не передал. Его ланиты
Пух первый нежно отенял;
Восторг в очах его сиял;
Страстей неопытная сила
Кипела в сердце молодом...
И грустный взор остановила
Царица гордая на нем.
— Клянусь... — о матерь наслаждений,
Тебе неслыханно служу,
На ложе страстных искушений
Простой наемницей всхожу.
Внемли же, мощная
Киприда,
И вы,
подземные цари,
О боги грозного Аида,
Клянусь — до утренней зари
Моих властителей желанья
Я сладострастно утомлю
И всеми тайнами лобзанья
И дивной негой утолю.
Но только утренней порфирой
Аврора вечная блеснет,
Клянусь — под смертною секирой
Глава счастливцев отпадет.»
Равно здесь можно вспомнить
Шамаханскую царицу из сказки «Золотой петушок»...
