игла, которой я себя сшиваю,
размашисто, не обметав края,
настолько основательно живая,
что я задумываюсь - точно ли моя.
она дрожит, вибрирует, как будто
стежков тугой морзянкой взад-вперёд
трёхмерное послание кому-то
через нутро моё передаёт.
а этот кто-то, грамотный, как сканнер,
читает альфу, бету, еръ и ять,
с неспешностью размеренной листая
всё то, что больно было зашивать.
он редко, но, случается, хохочет;
он запивает хохот коньяком.
могу признаться, любопытно очень -
о ком же там написано? о ком?
чьё имя в педантичности морзянки
сейчас его исследует лорнет?
игла меня татуирует. зябко.
и нет покоя. и тревоги нет.
*****************************
Яшка Казанова
тарт татен
тарт тотем
пахнет яблоками утро,
ласково ежеминутно
запятые наших тел
щекоча. а мы лежим,
пунктуационно плавны:
снов твоих протяжных влага,
сок моих тягучих жил -
как цемент. а мы парим,
обособив несомненно,
целый мир, красивый, нервный,
нежный, как сердечный ритм
тишины. в моих руках
просыпается итака:
запах яблочного тарта
да коленки. в синяках.
*********************
стучи по венам, бейся в ключицы, вой -
я голос пронзительный знаю наверняка
как твой бессменный бессовестный часовой,
свой строгий пост не желающий покидать никак.
мне солнце выжжет на левом плече клеймо,
правое ветер вылижет до костей,
но эти раны - мои, этот жар бесконечный - мой.
подай мне воды, пожалуйста, и иди развлекать гостей.
кокетничай с ними, шампанское подливай,
дразни до бисера на бледнопородистых лбах,
спокойно зная: пегас, росинант, боливар
дегустируют клевер вот тут, у погранстолба.
их гривы расчесаны - в их гривах курчавый ом;
они порой перешептываются меж собой
о том, что держит меня рядом с погранстолбом,
о том, что ты - это и есть любовь,
а потому готовы мгновенно умчать на юг,
спасая тебя от смога, от суеты...
ты просто поверь мне, я чётко осознаю,
что со мной происходит, когда случаешься ты.
***********************************
«Тут соло, про тебя второй куплет».
Ей кажется, ей триста сорок лет.
Он написал ей пять влюблённых песен.
Она кивает, пряча лоб во тьму,
И отвечает мысленно ему,
Но более себе: «Труха и плесень».
Он зной; зарница; певчее дитя.
Он, кажется, ликует, обретя
В ней дух викторианского романа.
И поцелуи с губ его текут,
Как масло ги, как пенье, как лоскут
Соленого слоистого тумана.
Июль разлёгся в городе пустом
Котом и средоточием истом
И все бульвары сумерками выстлал,
Как синим шелком; первая звезда,
Как будто кто-то выстрелил сюда:
Все повернули головы на выстрел.
Спор мягкости и точного ума,
Сама себе принцесса и тюрьма,
Сама себе свеча и гулкий мрамор,
Отвергнутость изжив, словно чуму,
Она не хочет помнить, по кому
Своим приказом вечно носит траур.
Она его, то маясь, то грубя,
Как будто укрывает от себя,
От сил, что по ночам проводят обыск:
Ни слова кроме вежливого льда.
Но он при шутке ловит иногда
Её улыбки драгоценный проблеск.
Ее в метро случайно углядев,
Сговорчивых и дерзких здешних дев
Он избегает. Пламенем капризным
Пронизанный, нутро ему скормив,
Он чувствует какой-то старый миф.
Он как-то знает, для чего он призван.
Так циферблат раскручивают вспять.
Дай Бог, дай Бог ему досочинять
Ей песни эти, чтоб кипело всё там
От нежности прямой, когда домой
Она придет и скажет «милый мой»
И станет плакать, будто в семисотом.
************************
Вера Полозкова
И он говорит ей: «С чего мне начать, ответь, — я куплю нам хлеба, сниму нам клеть, не бросай меня одного взрослеть, это хуже ада. Я играю блюз и ношу серьгу, я не знаю, что для тебя смогу, но мне гнусно быть у тебя в долгу, да и ты не рада».
Говорит ей: «Я никого не звал, у меня есть сцена и есть вокзал, но теперь я видел и осязал самый свет, похоже. У меня в гитарном чехле пятак, я не сплю без приступов и атак, а ты поглядишь на меня вот так, и вскипает кожа.
Я был мальчик, я беззаботно жил; я не тот, кто пашет до синих жил; я тебя, наверно, не заслужил, только кто арбитры. Ночевал у разных и был игрок, (и посмел ступить тебе на порог), и курю как дьявол, да все не впрок, только вкус селитры.
Через семь лет смрада и кабака я умру в лысеющего быка, в эти ляжки, пошлости и бока, поучать и охать. Но пока я жутко живой и твой, пахну дымом, солью, сырой листвой, Питер Пен, Иванушка, домовой, не отдай меня вдоль по той кривой, где тоска и похоть».
И она говорит ему: «И в лесу, у цыгана с узким кольцом в носу, я тебя от времени не спасу, мы его там встретим. Я умею верить и обнимать, только я не буду тебя, как мать, опекать, оправдывать, поднимать, я здесь не за этим.
Как все дети, росшие без отцов, мы хотим игрушек и леденцов, одеваться празднично, чтоб рубцов и не замечали. Только нет на свете того пути, где нам вечно нет еще двадцати, всего спросу — радовать и цвести, как всегда вначале.
Когда меркнет свет и приходит край, тебе нужен муж, а не мальчик Кай, отвыкай, хороший мой, отвыкай отступать, робея. Есть вокзал и сцена, а есть жилье, и судьба обычно берет свое и у тех, кто бегает от нее — только чуть грубее».
И стоят в молчанье, оглушены, этим новым качеством тишины, где все кучевые и то слышны, — ждут, не убегая. Как живые камни, стоят вдвоём, а за ними гаснет дверной проём, и земля в июле стоит своём, синяя, нагая.
**************
об исчерпанной милости ману узнает по тому, как вдруг
пропадает крепость питья и курева, и вокруг
резко падает сопротивленье ветра, и лучший друг
избегает глядеть в глаза, и растёт испуг
от того, что всё сходит с рук.
в первый день ману празднует безнаказанность, пьёт до полного забытья,
пристает к полицейским с вопросом, что это за статья,
в третий ману не признают ни начальники, ни семья,
на шестой ему нет житья.
«ну я понял — я утратил доверие, мне теперь его возвращать.
где-то я слажал, ты рассвирепел и ну меня укрощать.
ну прекрасно, я тебя слушаю — что мне нужно пообещать?»
«да я просто устал прощать».
ману едет на север, чеканит «нет уж», выходит ночью на дикий пляж:
всё вокруг лишь грубая фальшь и ретушь, картон и пластик, плохой муляж;
мир под ним разлезается словно ветошь, шуршит и сыплется, как гуашь.
«нет, легко ты меня не сдашь.
да, я говорил, что когда б не твоя пристрастность и твой нажим, я бы стал всесилен (нас таких миллион),
я опасен, если чем одержим, и дотла ненавижу, если я уязвлён,
но я не заслужил, чтобы ты молчал со мной как с чужим, городил вокруг чёртов съёмочный павильон -
не такое уж я гнильё».
«где ты, ману — а где все демоны, что орут в тебе вразнобой?
сколько надо драться, чтобы увидеть, что ты дерёшься с самим собой?
возвращайся домой
и иди по прямой до страха и через него насквозь,
и тогда ты узнаешь, как что-то тебе далось.
столько силы, ману, — и вся на то, чтобы только не выглядеть слабаком,
только не довериться никому и не позаботиться ни о ком, -
полежи покорённый в ладони берега, без оружия, голышом
и признайся с ужасом, как это хорошо.
просто — как тебе хорошо».
***********************
Барбара Грэйн
Барбара Грэйн благодарна своей болезни — если б не она, то пришлось бы терзаться сущими мелочами:
Думать о муже, которого только радио бесполезнее, просыпаться, когда он кричит ночами;
Злиться на сыновей, их ухмылки волчьи, слова скабрезные, если б не потребность в деньгах, они бы её и вовсе не замечали.
А мигрень — лучше секса и алкоголя, лучше шопинга, твою мать, и поездки за город на природу:
Это пять часов ты блюёшь от боли, с передышкой на пореветь, перестать дрожать, лечь лицом в ледяную воду;
Лопаются линзы в глазах, струны подо лбом, а затем отпускает тебя на волю, и вот тут узнаёшь ты истинную свободу.
Потому что Барбаре сорок пять, ничего не начнётся заново, голова седая наполовину, не золотая.
Если в будущее глядеть, холодны глаза его, её ноша давно сидит на ней, как влитая.
Но ей ведомо счастье — оно почти осязаемо, когда смерть дважды в месяц жует тебя, не глотая.
Барбара глядит на себя из зеркала, свет становится нестерпим, дёргается веко.
Через полчаса, думает она, всё уже померкло, на поверхности ни предмета, ни звука, ни человека.
Только чистая боль, чтоб ты аж слова коверкала, за четыре часа проходит четыре века.
А потом, говорит себе Барбара, после приступа, когда кончится тьма сырая и чертовщина,
Я пойду напьюсь всего мира свежего, серебристого, для меня только что налитого из кувшина,
И начну быть живая полно, живая пристально, так, чтоб если любовь гора, моё сердце — её вершина.
*********************
