Ну так слушай, что скажу тебе я, вернувшийся с боя служивый,
дело не в том, что теперь наши цели не основаны на наживе,
и не в том, что мы в кои-то веки равны себе, и почти нелживы,
удивителен факт того, что вообще мы живы, что мы просто живы.
Удивителен факт того, что поздняя осень: каждый день все прохладнее и темнее,
а мы ходим такие солнечные полудурки, каждый вздох у нас все полнее,
каждый шаг все вольнее, каждый вздох всё пьянее -
мол, нет, ничего не помню о нём я, нет, ничего не помню о ней я.
Слушай, что скажу тебе я, отдавший год с лишним этой войне:
так выходят на волю те, у кого был пожизненный срок, кто сидел в тишине,
в темноте, в одиночке, из еды - только горечь и алкоголь,
здравствуй, моя свобода: право не помнить любви, возможность не ощущать боль.
Друг мой, вспомни, ну не мы ли в пустых квартирах по-волчьи выли,
мерзли в постелях дешевых третьесортных гостиниц,
в номерах, где в углах горстки пыли,
там, где выбиты стекла, нет горячей воды и полотенец,
как для каждого близкого прикупали забавный гостинец,
хоть этим осчастливить надеясь.
Ну не нас ли сжимало пружиной, до хруста скручивало ночами?
Ну не нас ли держала память бульдожьей хваткой:
до кости грызя, до лохмотьев нас измочалив,
как приказывали себе забыть, замолчать -
и чем сильнее хотелось молчать, тем сильней кричали,
думали: господи, господи, лучше б вовсе их не встречали!
Ну не мы ли распластывались по кроватям, в жару покрывало сбивая на пол,
из кошмара в ночь просыпаясь: страх капля за каплей капал,
бил во тьме по темечку долгой бездушной пыткой,
по позвоночнику полз улиткой;
как сжимались зубы, сводило скулы, как били себя по пальцам,
лишь бы не звонить им, лишь бы не писать им -
дальше, дальше отсюда, за горы, моря, прибиться к другим скитальцам,
ждать пока все это станет необязательным.
Так прилюдно тошнило болью, что нынче стыдно - так было пошло;
как кусками время срывало коросты, обнажая память о прошлом,
так усердно старался забыть, что теперь не можешь не помнить;
впрочем, с каждым разом всё становится проще:
нервы крепче, терпения больше, броня всё толще,
даже с сердца свели влюбленности татуировки -
вот какой в этом деле мы достигли сноровки.
Вот же мы - те, что пугались самих себя в отражениях,
захлебывались в собственных унижениях,
худели на три килограмма в неделю,
вопили буквами как джельсомины,
расставляли даты как будто мины -
между нашей последней встречей
и вашей первой постелью.
Ну не мы ли курили по пачке в день, и бухлом заливали жалость,
барахлом искупали слабость,
ненавистью выжигали нежность,
сердце корили за жадность,
за невозможность почувствовать безмятежность.
за бессилье отпустить то, что залежалось,
хлам всего того, что с нами не случилось,
Ну не мы ли хранили - как верблюды в горбе -
эту жалость к таким бедным самим себе,
сами с собой в бесконечной борьбе?
Ну не нам ли платилось двойным тарифом
за нашу ложь, наши страхи и слабость нашу?
А потом вся любовь обернулась мифом,
чем-то мерзким - остывшим комочком из манной каши,
что хранилось - сгнило: никаких фотографий, вещей,
согревающих сердце воспоминаний.
Это был ценный опыт - спасибо, Господи,
но вот лучше бы жить без подобных знаний.
Ну не мы ли спускали тысячи на звонки, смс перебирали как четки,
всё пытаясь понять, что же с нами такое стало -
а потом отпустило, все в момент стало ясным и четким,
волновать перестало -
признаю: да, доверял, да, любил,
да, посвятил сотни лучших фраз,
да, опустился до ненависти и нытья.
Ну, а тем, кто столь предательски слаб был,
кто не верил в любовь и в нас -
им один только бог судья.
Вот и год прошел и, вроде, достигнута цель -
не просил же, чтоб хорошо,
слава богу - остался цел.
И от всей моей огромной любви
в самом конце -
остаются стихи, убийственно точные:
как взгляд снайпера сквозь прицел. (c)
