Мы ехали по ночному Парижу, и город за окном казался сотканным из света и шёлка. Огни бульваров мягко скользили по влажному после недавнего дождя асфальту, дробясь в его зеркальной черноте. Под редкими фонарями неспешно проплывали одинокие силуэты прохожих, а за окнами автомобиля всё происходящее казалось частью безмолвного спектакля, где каждая деталь существовала лишь затем, чтобы подчеркнуть эту ночь.
На заднем сиденье царила тишина. Лишь едва слышный шорох ткани нарушал её, когда она чуть меняла положение, да тонкий аромат её духов — тёплый, с древесными нотами и едва уловимой сладостью — растворялся в прохладном воздухе салона.
Я смотрел на неё.
Наверное, слишком долго. Но отвести взгляд не мог.
Красное платье облегало её с почти вызывающей естественностью, словно было создано не из ткани, а из самого вечернего света. Глубокий вырез подчёркивал тонкую линию ключиц и плавные очертания груди, а высокий разрез при каждом едва заметном движении открывал гладкую линию бедра. Чёрные волосы тяжёлой волной спадали на обнажённую спину, скрывая её ровно настолько, чтобы воображение дорисовывало остальное.
Я знал эту спину.
Знал тепло её кожи, мягкость прикосновений, память собственных ладоней. Но сейчас она казалась почти незнакомой — не потому, что изменилась, а потому, что впервые позволила увидеть себя такой.
Моя тихая, сдержанная девочка.
Та, что всегда пряталась за закрытыми воротниками, длинными рукавами и скромными платьями. Когда она успела превратиться в женщину, от которой невозможно было отвести взгляд?
— Ты молчишь, — негромко произнесла она, не оборачиваясь.
В её голосе звучала спокойная уверенность, за которой угадывалась едва заметная улыбка.
Я медленно провёл языком по пересохшим губам.
— Пытаюсь понять... кто ты сегодня.
Она повернула голову.
В полумраке салона её глаза поймали отблеск уличных огней и на мгновение вспыхнули тёплым янтарём. Ткань платья едва заметно дрогнула, повторяя её дыхание, и сердце вдруг сбилось с привычного ритма. Иногда достаточно одного мимолётного движения, чтобы желание перестало быть мыслью и стало почти ощутимой тяжестью где-то под рёбрами.
Автомобиль плавно сбросил скорость.
Впереди вспыхнула золотом вывеска L'Éclat. Чёрный фасад, тяжёлые двери, мягкий свет, льющийся из высоких окон, — всё говорило о месте, где роскошь не стремилась производить впечатление, потому что давно привыкла к собственному величию.
Она медленно отвела волосы за плечо.
На одно короткое мгновение открылась тонкая линия её спины — безупречно ровная, светлая, уходящая от затылка к пояснице. Затем тяжёлые пряди снова соскользнули вниз, словно театральный занавес, скрывая сцену прежде, чем зритель успел насладиться ею.
— Мы приехали? — тихо спросила она.
Я молча кивнул.
Пальцы сами собой сжались на ткани брюк. Во мне жило не нетерпение, а другое чувство — спокойное, глубокое, почти болезненное желание быть рядом. Смотреть на неё. Запоминать каждую деталь. И вновь убеждаться, что под этим ослепительным вечерним образом остаётся та самая женщина, которую я знал... и которая всё равно снова сумела стать для меня загадкой.
На мой взгляд, эта версия звучит более кинематографично и «дороже»: меньше прямолинейных описаний, больше подтекста, ритма и образности.
Двери автомобиля распахнулись почти беззвучно.
Навстречу хлынул тёплый парижский вечер — влажный после недавнего дождя, пахнущий мокрым камнем, жасмином и тонкой дымкой, доносившейся с ресторанной кухни.
Я протянул руку.
Кэтрин молча вложила в неё свою. Её ладонь оказалась прохладной, удивительно лёгкой, и лишь едва заметное движение пальцев выдало волнение, которое она так старательно скрывала.
Она вышла первой.
Красное платье стекло по её фигуре плавной алой волной. Высокий разрез на мгновение приоткрыл линию бедра — безупречно гладкую, исчезающую под мягкой игрой света и тени. Тяжёлые чёрные волосы качнулись, скользнули по обнажённой спине и вновь укрыли её, словно тёмный шёлк. Но этого короткого мгновения оказалось достаточно, чтобы взгляд успел запомнить тонкий рисунок лопаток и едва заметную впадину над поясницей — ту хрупкую деталь, которую невозможно придумать, можно лишь однажды увидеть и уже никогда не забыть.
Метрдотель без единого слова провёл нас через зал.
Высокие зеркала в позолоченных рамах дробили живой свет свечей, превращая его в бесконечную россыпь золотых бликов. Тяжёлые бархатные портьеры приглушали голоса гостей, оставляя лишь негромкий звон хрусталя и далёкие аккорды рояля. Полированный чёрный мрамор отражал огни, будто под ногами лежала спокойная ночная вода.
В воздухе переплетались запахи старого дерева, свежесрезанных белых роз, сандала и выдержанного вина.
Наш столик ждал в глубокой полукруглой нише, почти скрытой от остальных гостей. Высокие серебряные подсвечники отбрасывали мягкий свет, превращая окружающий полумрак в уютное убежище, существовавшее отдельно от всего мира.
Я помог Кэтрин сесть.
Ткань платья мягко натянулась, повторяя её движение, затем вновь легла свободными складками. Я опустился напротив, чувствуя, как сердце бьётся непривычно высоко, где-то под самым горлом.
Перед нами раскрыли тяжёлые кожаные меню.
Официант бесшумно наполнил бокалы густым рубиновым вином. В его аромате угадывались спелая вишня, тёмные ягоды и едва ощутимый дымный оттенок выдержанного дуба.
Я сделал слишком поспешный глоток.
Вино приятно обожгло горло, но не смогло унять внутреннее напряжение.
Пять лет.
Ровно пять лет прошло с того дня.
И всё это время небольшая бархатная коробочка, спрятанная во внутреннем кармане пиджака, словно обладала собственным весом. Я чувствовал её каждой клеткой тела.
Кэтрин медленно подняла бокал.
Пламя свечи скользнуло по изгибу её шеи, коснулось ключиц, задержалось на алом шёлке платья и вспыхнуло золотистой искрой в её глазах.
Она посмотрела на меня поверх тонкого хрустального края.
Спокойно.
Тепло.
Так, словно уже знала ответ.
— За нас? — почти шёпотом произнесла она.
Я лишь кивнул.
Слова вдруг стали ненужными.
Лишь тихий звон соприкоснувшихся бокалов нарушил тишину, а мои пальцы всё ещё крепко сжимали край скатерти, выдавая волнение, которое я уже не пытался скрывать.
Несколько минут мы почти не разговаривали.
Тяжёлые страницы меню шелестели негромко, словно и они боялись нарушить уютную тишину, окутавшую наш столик. Кэтрин внимательно читала описания блюд, иногда чуть склоняя голову и убирая за ухо непослушную прядь волос. Тёплый свет свечей скользил по её лицу, делая его ещё мягче.
Я честно пытался сосредоточиться на меню.
Не получалось.
Вместо строчек с названиями блюд взгляд то и дело соскальзывал к ней. К тонким пальцам, державшим кожаную папку. К лёгкой улыбке, едва тронувшей уголки губ. К серьгам, едва заметно покачивавшимся при каждом движении головы.
Она почувствовала мой взгляд.
Не поднимая глаз от меню, тихо усмехнулась.
— Если будешь смотреть на меня так и дальше, мы никогда не выберем ужин.
Я невольно улыбнулся.
— Уже пять минут пытаюсь понять, что заказать.
— И как успехи?
— Пока что единственное, что я успел внимательно рассмотреть, — это тебя.
Она наконец посмотрела на меня.
В её глазах мелькнула искорка смущения, быстро сменившаяся той самой лукавой улыбкой, за которую я когда-то и полюбил её.
— Тогда я закажу за нас обоих.
Через несколько минут официант бесшумно появился рядом. Мы сделали заказ, уточнили вино, и он, коротко поклонившись, растворился среди приглушённого света и тихих разговоров.
Тишина вновь вернулась к нашему столику.
Я медленно поднял бокал.
Густое рубиновое вино качнулось у самого края. На этот раз я сделал глубокий, неторопливый глоток, позволяя терпкому вкусу задержаться на языке. Оно согревало, но не могло унять беспокойство, которое с каждой секундой становилось лишь сильнее.
Пора.
Я осторожно поставил бокал на стол.
— Кэтрин...
Она вопросительно подняла глаза.
— Думаю... пришло время обменяться подарками.
Её улыбка стала шире.
— Я уже начала думать, что ты забыл.
— Такое невозможно забыть.
Я сунул руку во внутренний карман пиджака и достал длинную узкую коробочку, обтянутую тёмно-синим бархатом. На мгновение задержал её в ладонях, словно собираясь с мыслями, а затем протянул через стол.
Кэтрин приняла подарок бережно, почти с трепетом.
Но прежде чем открыть его, она загадочно улыбнулась и достала из своей сумочки небольшую квадратную коробочку, перевязанную алой атласной лентой.
— Тогда одновременно? — предложила она.
— Одновременно.
Мы переглянулись.
И почти в один миг сняли крышки.
На чёрном бархате моей коробочки вспыхнуло холодное сияние белого золота. Тонкое колье было усыпано россыпью небольших бриллиантов, которые в свете свечей казались крошечными каплями застывшего света.
Кэтрин замерла.
Провела кончиками пальцев по украшению так осторожно, словно боялась нарушить его совершенство.
— Оно... невероятное, — прошептала она.
Я поднялся.
Обошёл стол и остановился за её спиной.
Она без слов приподняла волосы.
Тонкая шея открылась передо мной — изящная, светлая, с едва заметным биением пульса под кожей.
Я осторожно застегнул замок.
Холодный металл лёг на её кожу так естественно, словно всегда принадлежал именно ей.
Кэтрин коснулась колье кончиками пальцев и посмотрела на своё отражение в высоком зеркале напротив.
В её глазах блеснули слёзы.
— Спасибо...
Это слово прозвучало почти неслышно.
Я вернулся на своё место и улыбнулся.
— Теперь моя очередь.
Я потянулся к её коробочке.
Алую ленту удалось развязать не сразу — пальцы почему-то плохо слушались. Наконец крышка поддалась.
Внутри не было ни часов, ни запонок, ни дорогого аксессуара.
Лишь одна фотография.
Самая обычная.
На ней Кэтрин стояла в том самом красном платье, улыбаясь так открыто и счастливо, что казалось, снимок сохранил не изображение, а само мгновение.
Фотография была аккуратно перевязана красной атласной ленточкой.
Я непонимающе посмотрел на неё.
Она лишь улыбнулась — тепло, немного загадочно — и тихо сказала:
— Развяжи.
Я медленно развязал алую ленту.
Фотография легла на ладонь. На ней — она. В этом же красном платье. Улыбается так, будто уже знает, чем закончится этот вечер. На обороте, аккуратным почерком, всего несколько слов:
«Я дарю тебе себя.
Все, о чём ты когда-либо мечтал.
Даже то, о чём стеснялся сказать вслух.»
Я поднял глаза.
Кэтрин смотрела на меня поверх края бокала. В её взгляде не было ни смущения, ни колебания — только тёплая, почти ленивая игривость.
— Любые самые потайные желания, — тихо произнесла она. — Всё, о чём ты только тайком мечтал… сотворить со мной. Этой ночью я твой подарок.
Я сглотнул.
Кровь ударила в виски, а ниже — жёстко и сразу. Член мгновенно налился, упёрся в ткань брюк, требуя пространства. Я чуть сдвинулся на сиденье, пытаясь скрыть очевидное, но она уже заметила. Её губы дрогнули в едва заметной улыбке.
— Мы на людях, — хрипло сказал я.
— Можем уйти, — спокойно ответила она. — Или остаться. Как пожелаешь.
Она медленно поставила бокал.
— Этой ночью я твоя. Полностью.
Я смотрел на неё несколько секунд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Потом тихо, почти сквозь зубы:
— Отсоси.
Она приподняла одну бровь.
— Здесь?
— Под столом.
Кэтрин не стала спорить. Не стала уточнять. Она просто отодвинула свой стул чуть назад, плавно скользнула вниз и исчезла под длинной белой скатертью.
Я замер.
Через мгновение почувствовал, как её прохладные пальцы осторожно расстегнули пуговицу, затем молнию. Ткань брюк и белья была оттянута вниз. Горячий воздух её дыхания коснулся чувствительной кожи — и я едва сдержался, чтобы не застонать вслух.
Её губы коснулись головки. Мягко. Влажно. Затем обхватили плотнее, и я почувствовал, как она медленно, сладко приняла меня глубже.
Я сжал край скатерти до побелевших костяшек.
В зале продолжал тихо играть рояль. Официанты бесшумно сновали между столами. Где-то звякнул хрусталь. А под нашим столом Кэтрин двигала головой медленно и глубоко, иногда чуть замедляясь, чтобы языком провести по нижней стороне ствола, а потом снова насаживаясь почти до основания.
Я запрокинул голову, глядя в высокий потолок, и тихо выдохнул сквозь зубы.
Она была права.
Этой ночью она действительно была моим подарком.
Я сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, но внутри всё кипело.
Пять лет.
Пять лет эта тихая, скромная девушка никогда — ни разу — не давала повода подумать о ней так. Даже в постели она всегда оставалась сдержанной: мягкие стоны, закрытые глаза, аккуратные движения. Никогда — ни намёка на что-то грязное, жадное, почти пошлое. А сейчас…
Сейчас она на коленях под столом в дорогом парижском ресторане и глотала меня до самого горла. Я чувствовал, как её нос упирается в ткань ширинки, как мышцы её горла плотно обхватывают головку, как она чуть давится, но не отстраняется, а только сильнее насаживается, будто хочет взять ещё глубже.
Член дёрнулся у неё во рту.
Я едва сдержал низкий стон.
И в этот момент краем глаза увидел движение.
Официант.
Высокий, в чёрном жилете, с бутылкой нашего вина в руках. Он уже направлялся прямо к нашему столику, вежливо улыбаясь.
Сердце ёкнуло.
Я быстро, но жёстко положил ладонь ей на голову под скатертью, останавливая движение.
— Стой, — почти беззвучно выдохнул я сквозь зубы. — Не вылезай.
Кэтрин замерла.
Её губы всё ещё плотно обхватывали меня, тёплый язык прижимался к нижней стороне ствола, но она больше не двигалась. Только дышала — часто, горячо, и каждый выдох обжигал чувствительную кожу.
Официант остановился у стола.
— Ещё немного вашего вина, месье? — спросил он мягко, уже наклоняя бутылку.
Я кивнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Да… пожалуйста.
Пока он наполнял бокалы, я чувствовал, как Кэтрин едва заметно шевельнула языком. Совсем чуть-чуть. Провокационно. Я сильнее прижал ладонь к её волосам, придерживая.
Официант поставил бутылку на стол, коротко поклонился и удалился.
Только когда его шаги полностью стихли, я чуть ослабил хватку.
Кэтрин медленно, очень медленно снова двинула головой.
Я чуть ослабил пальцы в её волосах.
— Вылезай.
Кэтрин медленно выскользнула из-под стола. Сначала показались её плечи, потом тёмные волосы, и наконец она села на стул так естественно, будто просто наклонялась за упавшей салфеткой. Лицо было слегка раскрасневшимся, губы влажные и припухшие. Она спокойно взяла белоснежную салфетку, аккуратно промокнула уголки рта и только после этого подняла на меня глаза.
В них плясали чёртики.
Не говоря ни слова, она чуть повела плечом. Тонкая бретелька красного платья соскользнула вниз, обнажая верхнюю часть груди. Круглая, упругая, с едва заметным тёмным ореолом, который сейчас казался особенно соблазнительным в мягком свете свечей. Она не поправила бретельку. Просто смотрела на меня и чуть улыбалась.
Я понял мгновенно.
Хочу её. Здесь. Сейчас.
Не через час в номере. Не потом. Прямо сейчас.
Я поднял бокал.
— За тебя. Мой лучший подарок — это ты, — тихо сказал я.
Кэтрин подняла свой. Хрусталь тихо звякнул. Я залпом осушил бокал — густое вино обожгло горло, стекая вглубь пылающим теплом.
Я встал, протянул руку.
Она вложила в неё свою без малейшего колебания.
Мы прошли через зал, почти не привлекая внимания. Я вёл её мимо барной стойки, мимо высоких зеркал, прямо к узкому коридору, где за тяжёлой деревянной дверью скрывался мужской туалет.
Я толкнул дверь плечом, быстро окинул взглядом пространство: две кабинки, мраморные раковины, большое зеркало. Пусто.
Никого.
Я затянул Кэтрин за собой в крайнюю кабинку, закрыл дверь на защёлку и в ту же секунду прижал её спиной к холодной перегородке.
Я не стал терять ни секунды.
Резко притянул её к себе и опустил голову. Язык провёл по изгибу шеи, спустился ниже, к ключицам, а потом жадно облизал пышную, упругую грудь. Сосок затвердел у меня во рту. Я прикусил его чуть сильнее, чем обычно, и Кэтрин тихо всхлипнула, запрокидывая голову.
Не давая ей прийти в себя, я развернул её лицом к стене кабинки. Резко задрав подол красного платья, сдёрнул тонкие кружевные трусики вниз до колен. Одной рукой придержал её за бёдра, другой направил уже каменный член и без всяких прелюдий вошёл на всю длину одним мощным толчком.
Кэтрин всхлипнула громче.
— Подожди… здесь же грязно, — попыталась она возразить, голос дрожал. — Неуютно… мы же в туалете…
Я зажал ей рот ладонью, прижимаясь губами к её уху, и низко, хрипло рыкнул:
— Грязная сучка заслуживает грязное место.
Она всхлипнула снова, но уже иначе — глухо, через мою руку.
Я сделал несколько жёстких, глубоких движений, чувствуя, как её киска плотно сжимает меня. Потом вынул член. Он блестел от её соков. Быстро смочив пальцы слюной и её влагой, я провёл ими по тугому колечку ануса, немного растягивая. Кэтрин напряглась всем телом.
— Тише… — прошептал я ей в ухо, уже приставляя головку. — Сейчас будет глубже.
Медленно, сантиметр за сантиметром, я вдавливал головку внутрь. Она была невероятно тугой. Кэтрин всхлипывала в мою ладонь, пальцы впивались крепче. Когда головка полностью вошла, я остановился, давая ей несколько секунд привыкнуть. Потом, всё ещё медленно, но уже увереннее, начал вводить весь ствол, пока не упёрся бёдрами в её ягодицы.
Она дрожала.
А я только глубже вдавливал её лицом в стену и тихо рычал ей на ухо:
— Вот так… Теперь ты совсем моя.
Я ускорил движения.
Больше не сдерживаясь, вбивался в её тугой анус жёсткими, глубокими толчками. Каждое погружение отдавалось тяжёлой, почти болезненной сладостью — мышцы плотно сжимали меня по всей длине, пульсируя и дрожа.
Я чувствовал, как оргазм поднимается стремительно, неотвратимо.
Ещё несколько сильных движений — и я вжал её бёдрами в стену, войдя до самого основания. Член дёрнулся глубоко внутри. Горячие, густые струи спермы вырывались толчками, заливая её изнутри. Я глухо рычал ей в затылок, продолжая коротко двигаться, выдавливая из себя всё до последней капли.
Кэтрин мелко дрожала.
Я ещё несколько секунд оставался внутри, ощущая, как её анус слабо пульсирует вокруг уже чуть опавшего члена. Потом медленно вышел. Из неё сразу потекло — тёплое, густое, смешанное с её собственными соками.
Я быстро привёл себя в порядок, помог Кэтрин натянуть трусики и поправить платье. Она всё ещё тяжело дышала, губы были припухшими, глаза влажными. Я коротко поцеловал её в висок.
— Идём.
Мы вышли из кабинки. В туалете по-прежнему никого не было. Я умыл руки, она быстро привела в порядок волосы и макияж у зеркала. Через минуту мы уже спокойно шли обратно через зал, словно просто ненадолго отлучались.
За столиком всё было как прежде: свечи, вино, тихий рояль.
Я отодвинул для неё стул. Кэтрин села, чуть поморщившись — совсем незаметно для посторонних. Я сел напротив, налил нам ещё вина и поднял бокал.
Она посмотрела на меня поверх края бокала. В глазах всё ещё горела та самая игривая искра.
— Эта ночь будет длинной, — тихо сказала она.
Я лишь улыбнулся в ответ. Если бы она знала, насколько длинной станет эта ночь... Она ещё не понимала, что сегодня без остатка доверила себя человеку, который собирался любить её так, чтобы это воспоминание осталось с ней навсегда.
На заднем сиденье царила тишина. Лишь едва слышный шорох ткани нарушал её, когда она чуть меняла положение, да тонкий аромат её духов — тёплый, с древесными нотами и едва уловимой сладостью — растворялся в прохладном воздухе салона.
Я смотрел на неё.
Наверное, слишком долго. Но отвести взгляд не мог.
Красное платье облегало её с почти вызывающей естественностью, словно было создано не из ткани, а из самого вечернего света. Глубокий вырез подчёркивал тонкую линию ключиц и плавные очертания груди, а высокий разрез при каждом едва заметном движении открывал гладкую линию бедра. Чёрные волосы тяжёлой волной спадали на обнажённую спину, скрывая её ровно настолько, чтобы воображение дорисовывало остальное.
Я знал эту спину.
Знал тепло её кожи, мягкость прикосновений, память собственных ладоней. Но сейчас она казалась почти незнакомой — не потому, что изменилась, а потому, что впервые позволила увидеть себя такой.
Моя тихая, сдержанная девочка.
Та, что всегда пряталась за закрытыми воротниками, длинными рукавами и скромными платьями. Когда она успела превратиться в женщину, от которой невозможно было отвести взгляд?
— Ты молчишь, — негромко произнесла она, не оборачиваясь.
В её голосе звучала спокойная уверенность, за которой угадывалась едва заметная улыбка.
Я медленно провёл языком по пересохшим губам.
— Пытаюсь понять... кто ты сегодня.
Она повернула голову.
В полумраке салона её глаза поймали отблеск уличных огней и на мгновение вспыхнули тёплым янтарём. Ткань платья едва заметно дрогнула, повторяя её дыхание, и сердце вдруг сбилось с привычного ритма. Иногда достаточно одного мимолётного движения, чтобы желание перестало быть мыслью и стало почти ощутимой тяжестью где-то под рёбрами.
Автомобиль плавно сбросил скорость.
Впереди вспыхнула золотом вывеска L'Éclat. Чёрный фасад, тяжёлые двери, мягкий свет, льющийся из высоких окон, — всё говорило о месте, где роскошь не стремилась производить впечатление, потому что давно привыкла к собственному величию.
Она медленно отвела волосы за плечо.
На одно короткое мгновение открылась тонкая линия её спины — безупречно ровная, светлая, уходящая от затылка к пояснице. Затем тяжёлые пряди снова соскользнули вниз, словно театральный занавес, скрывая сцену прежде, чем зритель успел насладиться ею.
— Мы приехали? — тихо спросила она.
Я молча кивнул.
Пальцы сами собой сжались на ткани брюк. Во мне жило не нетерпение, а другое чувство — спокойное, глубокое, почти болезненное желание быть рядом. Смотреть на неё. Запоминать каждую деталь. И вновь убеждаться, что под этим ослепительным вечерним образом остаётся та самая женщина, которую я знал... и которая всё равно снова сумела стать для меня загадкой.
На мой взгляд, эта версия звучит более кинематографично и «дороже»: меньше прямолинейных описаний, больше подтекста, ритма и образности.
Двери автомобиля распахнулись почти беззвучно.
Навстречу хлынул тёплый парижский вечер — влажный после недавнего дождя, пахнущий мокрым камнем, жасмином и тонкой дымкой, доносившейся с ресторанной кухни.
Я протянул руку.
Кэтрин молча вложила в неё свою. Её ладонь оказалась прохладной, удивительно лёгкой, и лишь едва заметное движение пальцев выдало волнение, которое она так старательно скрывала.
Она вышла первой.
Красное платье стекло по её фигуре плавной алой волной. Высокий разрез на мгновение приоткрыл линию бедра — безупречно гладкую, исчезающую под мягкой игрой света и тени. Тяжёлые чёрные волосы качнулись, скользнули по обнажённой спине и вновь укрыли её, словно тёмный шёлк. Но этого короткого мгновения оказалось достаточно, чтобы взгляд успел запомнить тонкий рисунок лопаток и едва заметную впадину над поясницей — ту хрупкую деталь, которую невозможно придумать, можно лишь однажды увидеть и уже никогда не забыть.
Метрдотель без единого слова провёл нас через зал.
Высокие зеркала в позолоченных рамах дробили живой свет свечей, превращая его в бесконечную россыпь золотых бликов. Тяжёлые бархатные портьеры приглушали голоса гостей, оставляя лишь негромкий звон хрусталя и далёкие аккорды рояля. Полированный чёрный мрамор отражал огни, будто под ногами лежала спокойная ночная вода.
В воздухе переплетались запахи старого дерева, свежесрезанных белых роз, сандала и выдержанного вина.
Наш столик ждал в глубокой полукруглой нише, почти скрытой от остальных гостей. Высокие серебряные подсвечники отбрасывали мягкий свет, превращая окружающий полумрак в уютное убежище, существовавшее отдельно от всего мира.
Я помог Кэтрин сесть.
Ткань платья мягко натянулась, повторяя её движение, затем вновь легла свободными складками. Я опустился напротив, чувствуя, как сердце бьётся непривычно высоко, где-то под самым горлом.
Перед нами раскрыли тяжёлые кожаные меню.
Официант бесшумно наполнил бокалы густым рубиновым вином. В его аромате угадывались спелая вишня, тёмные ягоды и едва ощутимый дымный оттенок выдержанного дуба.
Я сделал слишком поспешный глоток.
Вино приятно обожгло горло, но не смогло унять внутреннее напряжение.
Пять лет.
Ровно пять лет прошло с того дня.
И всё это время небольшая бархатная коробочка, спрятанная во внутреннем кармане пиджака, словно обладала собственным весом. Я чувствовал её каждой клеткой тела.
Кэтрин медленно подняла бокал.
Пламя свечи скользнуло по изгибу её шеи, коснулось ключиц, задержалось на алом шёлке платья и вспыхнуло золотистой искрой в её глазах.
Она посмотрела на меня поверх тонкого хрустального края.
Спокойно.
Тепло.
Так, словно уже знала ответ.
— За нас? — почти шёпотом произнесла она.
Я лишь кивнул.
Слова вдруг стали ненужными.
Лишь тихий звон соприкоснувшихся бокалов нарушил тишину, а мои пальцы всё ещё крепко сжимали край скатерти, выдавая волнение, которое я уже не пытался скрывать.
Несколько минут мы почти не разговаривали.
Тяжёлые страницы меню шелестели негромко, словно и они боялись нарушить уютную тишину, окутавшую наш столик. Кэтрин внимательно читала описания блюд, иногда чуть склоняя голову и убирая за ухо непослушную прядь волос. Тёплый свет свечей скользил по её лицу, делая его ещё мягче.
Я честно пытался сосредоточиться на меню.
Не получалось.
Вместо строчек с названиями блюд взгляд то и дело соскальзывал к ней. К тонким пальцам, державшим кожаную папку. К лёгкой улыбке, едва тронувшей уголки губ. К серьгам, едва заметно покачивавшимся при каждом движении головы.
Она почувствовала мой взгляд.
Не поднимая глаз от меню, тихо усмехнулась.
— Если будешь смотреть на меня так и дальше, мы никогда не выберем ужин.
Я невольно улыбнулся.
— Уже пять минут пытаюсь понять, что заказать.
— И как успехи?
— Пока что единственное, что я успел внимательно рассмотреть, — это тебя.
Она наконец посмотрела на меня.
В её глазах мелькнула искорка смущения, быстро сменившаяся той самой лукавой улыбкой, за которую я когда-то и полюбил её.
— Тогда я закажу за нас обоих.
Через несколько минут официант бесшумно появился рядом. Мы сделали заказ, уточнили вино, и он, коротко поклонившись, растворился среди приглушённого света и тихих разговоров.
Тишина вновь вернулась к нашему столику.
Я медленно поднял бокал.
Густое рубиновое вино качнулось у самого края. На этот раз я сделал глубокий, неторопливый глоток, позволяя терпкому вкусу задержаться на языке. Оно согревало, но не могло унять беспокойство, которое с каждой секундой становилось лишь сильнее.
Пора.
Я осторожно поставил бокал на стол.
— Кэтрин...
Она вопросительно подняла глаза.
— Думаю... пришло время обменяться подарками.
Её улыбка стала шире.
— Я уже начала думать, что ты забыл.
— Такое невозможно забыть.
Я сунул руку во внутренний карман пиджака и достал длинную узкую коробочку, обтянутую тёмно-синим бархатом. На мгновение задержал её в ладонях, словно собираясь с мыслями, а затем протянул через стол.
Кэтрин приняла подарок бережно, почти с трепетом.
Но прежде чем открыть его, она загадочно улыбнулась и достала из своей сумочки небольшую квадратную коробочку, перевязанную алой атласной лентой.
— Тогда одновременно? — предложила она.
— Одновременно.
Мы переглянулись.
И почти в один миг сняли крышки.
На чёрном бархате моей коробочки вспыхнуло холодное сияние белого золота. Тонкое колье было усыпано россыпью небольших бриллиантов, которые в свете свечей казались крошечными каплями застывшего света.
Кэтрин замерла.
Провела кончиками пальцев по украшению так осторожно, словно боялась нарушить его совершенство.
— Оно... невероятное, — прошептала она.
Я поднялся.
Обошёл стол и остановился за её спиной.
Она без слов приподняла волосы.
Тонкая шея открылась передо мной — изящная, светлая, с едва заметным биением пульса под кожей.
Я осторожно застегнул замок.
Холодный металл лёг на её кожу так естественно, словно всегда принадлежал именно ей.
Кэтрин коснулась колье кончиками пальцев и посмотрела на своё отражение в высоком зеркале напротив.
В её глазах блеснули слёзы.
— Спасибо...
Это слово прозвучало почти неслышно.
Я вернулся на своё место и улыбнулся.
— Теперь моя очередь.
Я потянулся к её коробочке.
Алую ленту удалось развязать не сразу — пальцы почему-то плохо слушались. Наконец крышка поддалась.
Внутри не было ни часов, ни запонок, ни дорогого аксессуара.
Лишь одна фотография.
Самая обычная.
На ней Кэтрин стояла в том самом красном платье, улыбаясь так открыто и счастливо, что казалось, снимок сохранил не изображение, а само мгновение.
Фотография была аккуратно перевязана красной атласной ленточкой.
Я непонимающе посмотрел на неё.
Она лишь улыбнулась — тепло, немного загадочно — и тихо сказала:
— Развяжи.
Я медленно развязал алую ленту.
Фотография легла на ладонь. На ней — она. В этом же красном платье. Улыбается так, будто уже знает, чем закончится этот вечер. На обороте, аккуратным почерком, всего несколько слов:
«Я дарю тебе себя.
Все, о чём ты когда-либо мечтал.
Даже то, о чём стеснялся сказать вслух.»
Я поднял глаза.
Кэтрин смотрела на меня поверх края бокала. В её взгляде не было ни смущения, ни колебания — только тёплая, почти ленивая игривость.
— Любые самые потайные желания, — тихо произнесла она. — Всё, о чём ты только тайком мечтал… сотворить со мной. Этой ночью я твой подарок.
Я сглотнул.
Кровь ударила в виски, а ниже — жёстко и сразу. Член мгновенно налился, упёрся в ткань брюк, требуя пространства. Я чуть сдвинулся на сиденье, пытаясь скрыть очевидное, но она уже заметила. Её губы дрогнули в едва заметной улыбке.
— Мы на людях, — хрипло сказал я.
— Можем уйти, — спокойно ответила она. — Или остаться. Как пожелаешь.
Она медленно поставила бокал.
— Этой ночью я твоя. Полностью.
Я смотрел на неё несколько секунд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Потом тихо, почти сквозь зубы:
— Отсоси.
Она приподняла одну бровь.
— Здесь?
— Под столом.
Кэтрин не стала спорить. Не стала уточнять. Она просто отодвинула свой стул чуть назад, плавно скользнула вниз и исчезла под длинной белой скатертью.
Я замер.
Через мгновение почувствовал, как её прохладные пальцы осторожно расстегнули пуговицу, затем молнию. Ткань брюк и белья была оттянута вниз. Горячий воздух её дыхания коснулся чувствительной кожи — и я едва сдержался, чтобы не застонать вслух.
Её губы коснулись головки. Мягко. Влажно. Затем обхватили плотнее, и я почувствовал, как она медленно, сладко приняла меня глубже.
Я сжал край скатерти до побелевших костяшек.
В зале продолжал тихо играть рояль. Официанты бесшумно сновали между столами. Где-то звякнул хрусталь. А под нашим столом Кэтрин двигала головой медленно и глубоко, иногда чуть замедляясь, чтобы языком провести по нижней стороне ствола, а потом снова насаживаясь почти до основания.
Я запрокинул голову, глядя в высокий потолок, и тихо выдохнул сквозь зубы.
Она была права.
Этой ночью она действительно была моим подарком.
Я сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, но внутри всё кипело.
Пять лет.
Пять лет эта тихая, скромная девушка никогда — ни разу — не давала повода подумать о ней так. Даже в постели она всегда оставалась сдержанной: мягкие стоны, закрытые глаза, аккуратные движения. Никогда — ни намёка на что-то грязное, жадное, почти пошлое. А сейчас…
Сейчас она на коленях под столом в дорогом парижском ресторане и глотала меня до самого горла. Я чувствовал, как её нос упирается в ткань ширинки, как мышцы её горла плотно обхватывают головку, как она чуть давится, но не отстраняется, а только сильнее насаживается, будто хочет взять ещё глубже.
Член дёрнулся у неё во рту.
Я едва сдержал низкий стон.
И в этот момент краем глаза увидел движение.
Официант.
Высокий, в чёрном жилете, с бутылкой нашего вина в руках. Он уже направлялся прямо к нашему столику, вежливо улыбаясь.
Сердце ёкнуло.
Я быстро, но жёстко положил ладонь ей на голову под скатертью, останавливая движение.
— Стой, — почти беззвучно выдохнул я сквозь зубы. — Не вылезай.
Кэтрин замерла.
Её губы всё ещё плотно обхватывали меня, тёплый язык прижимался к нижней стороне ствола, но она больше не двигалась. Только дышала — часто, горячо, и каждый выдох обжигал чувствительную кожу.
Официант остановился у стола.
— Ещё немного вашего вина, месье? — спросил он мягко, уже наклоняя бутылку.
Я кивнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Да… пожалуйста.
Пока он наполнял бокалы, я чувствовал, как Кэтрин едва заметно шевельнула языком. Совсем чуть-чуть. Провокационно. Я сильнее прижал ладонь к её волосам, придерживая.
Официант поставил бутылку на стол, коротко поклонился и удалился.
Только когда его шаги полностью стихли, я чуть ослабил хватку.
Кэтрин медленно, очень медленно снова двинула головой.
Я чуть ослабил пальцы в её волосах.
— Вылезай.
Кэтрин медленно выскользнула из-под стола. Сначала показались её плечи, потом тёмные волосы, и наконец она села на стул так естественно, будто просто наклонялась за упавшей салфеткой. Лицо было слегка раскрасневшимся, губы влажные и припухшие. Она спокойно взяла белоснежную салфетку, аккуратно промокнула уголки рта и только после этого подняла на меня глаза.
В них плясали чёртики.
Не говоря ни слова, она чуть повела плечом. Тонкая бретелька красного платья соскользнула вниз, обнажая верхнюю часть груди. Круглая, упругая, с едва заметным тёмным ореолом, который сейчас казался особенно соблазнительным в мягком свете свечей. Она не поправила бретельку. Просто смотрела на меня и чуть улыбалась.
Я понял мгновенно.
Хочу её. Здесь. Сейчас.
Не через час в номере. Не потом. Прямо сейчас.
Я поднял бокал.
— За тебя. Мой лучший подарок — это ты, — тихо сказал я.
Кэтрин подняла свой. Хрусталь тихо звякнул. Я залпом осушил бокал — густое вино обожгло горло, стекая вглубь пылающим теплом.
Я встал, протянул руку.
Она вложила в неё свою без малейшего колебания.
Мы прошли через зал, почти не привлекая внимания. Я вёл её мимо барной стойки, мимо высоких зеркал, прямо к узкому коридору, где за тяжёлой деревянной дверью скрывался мужской туалет.
Я толкнул дверь плечом, быстро окинул взглядом пространство: две кабинки, мраморные раковины, большое зеркало. Пусто.
Никого.
Я затянул Кэтрин за собой в крайнюю кабинку, закрыл дверь на защёлку и в ту же секунду прижал её спиной к холодной перегородке.
Я не стал терять ни секунды.
Резко притянул её к себе и опустил голову. Язык провёл по изгибу шеи, спустился ниже, к ключицам, а потом жадно облизал пышную, упругую грудь. Сосок затвердел у меня во рту. Я прикусил его чуть сильнее, чем обычно, и Кэтрин тихо всхлипнула, запрокидывая голову.
Не давая ей прийти в себя, я развернул её лицом к стене кабинки. Резко задрав подол красного платья, сдёрнул тонкие кружевные трусики вниз до колен. Одной рукой придержал её за бёдра, другой направил уже каменный член и без всяких прелюдий вошёл на всю длину одним мощным толчком.
Кэтрин всхлипнула громче.
— Подожди… здесь же грязно, — попыталась она возразить, голос дрожал. — Неуютно… мы же в туалете…
Я зажал ей рот ладонью, прижимаясь губами к её уху, и низко, хрипло рыкнул:
— Грязная сучка заслуживает грязное место.
Она всхлипнула снова, но уже иначе — глухо, через мою руку.
Я сделал несколько жёстких, глубоких движений, чувствуя, как её киска плотно сжимает меня. Потом вынул член. Он блестел от её соков. Быстро смочив пальцы слюной и её влагой, я провёл ими по тугому колечку ануса, немного растягивая. Кэтрин напряглась всем телом.
— Тише… — прошептал я ей в ухо, уже приставляя головку. — Сейчас будет глубже.
Медленно, сантиметр за сантиметром, я вдавливал головку внутрь. Она была невероятно тугой. Кэтрин всхлипывала в мою ладонь, пальцы впивались крепче. Когда головка полностью вошла, я остановился, давая ей несколько секунд привыкнуть. Потом, всё ещё медленно, но уже увереннее, начал вводить весь ствол, пока не упёрся бёдрами в её ягодицы.
Она дрожала.
А я только глубже вдавливал её лицом в стену и тихо рычал ей на ухо:
— Вот так… Теперь ты совсем моя.
Я ускорил движения.
Больше не сдерживаясь, вбивался в её тугой анус жёсткими, глубокими толчками. Каждое погружение отдавалось тяжёлой, почти болезненной сладостью — мышцы плотно сжимали меня по всей длине, пульсируя и дрожа.
Я чувствовал, как оргазм поднимается стремительно, неотвратимо.
Ещё несколько сильных движений — и я вжал её бёдрами в стену, войдя до самого основания. Член дёрнулся глубоко внутри. Горячие, густые струи спермы вырывались толчками, заливая её изнутри. Я глухо рычал ей в затылок, продолжая коротко двигаться, выдавливая из себя всё до последней капли.
Кэтрин мелко дрожала.
Я ещё несколько секунд оставался внутри, ощущая, как её анус слабо пульсирует вокруг уже чуть опавшего члена. Потом медленно вышел. Из неё сразу потекло — тёплое, густое, смешанное с её собственными соками.
Я быстро привёл себя в порядок, помог Кэтрин натянуть трусики и поправить платье. Она всё ещё тяжело дышала, губы были припухшими, глаза влажными. Я коротко поцеловал её в висок.
— Идём.
Мы вышли из кабинки. В туалете по-прежнему никого не было. Я умыл руки, она быстро привела в порядок волосы и макияж у зеркала. Через минуту мы уже спокойно шли обратно через зал, словно просто ненадолго отлучались.
За столиком всё было как прежде: свечи, вино, тихий рояль.
Я отодвинул для неё стул. Кэтрин села, чуть поморщившись — совсем незаметно для посторонних. Я сел напротив, налил нам ещё вина и поднял бокал.
Она посмотрела на меня поверх края бокала. В глазах всё ещё горела та самая игривая искра.
— Эта ночь будет длинной, — тихо сказала она.
Я лишь улыбнулся в ответ. Если бы она знала, насколько длинной станет эта ночь... Она ещё не понимала, что сегодня без остатка доверила себя человеку, который собирался любить её так, чтобы это воспоминание осталось с ней навсегда.